Карточка пиликнула в терминале. «Операция одобрена». Наконец-то! Аванс. Не густо, конечно, после вычета ипотеки и всех обязательных платежей, но все равно приятно. Живые деньги. Можно будет Лёшке кроссовки новые купить, старые совсем разносились, смотреть страшно. И себе… ну, хотя бы колготки нормальные, а то последняя пара вчера «поехала».
Я сунула карточку обратно в кошелек, а кошелек – поглубже в сумку. Почему-то с тех пор, как Тамара Игоревна, свекровь моя, переехала к нам жить, я стала прятать кошелек. Глупость, конечно. От кого прятать? От родной матери мужа? Но вот как-то… неспокойно мне было, когда он лежал на тумбочке в прихожей, как раньше.
Три года она уже с нами. После смерти свекра Виктор настоял: «Мама одна осталась, как она там будет в своем городке? Надо к нам забирать». Я тогда согласилась. Ну а как не согласиться? Мама же. Одна. Квартиру ее там продали, деньги… деньги Тамара Игоревна сказала, что «на черный день» себе отложит, на книжку положит, нам чужого не надо. Ну, мы и не спрашивали. А теперь вот она с нами, в нашей трешке, за которую мы еще десять лет ипотеку будем платить.
Я открыла дверь квартиры. И сразу поняла – Тамара Игоревна дома. В воздухе висел знакомый запах вареной свеклы (она почему-то варила ее почти каждый день, хотя винегрет мы ели раз в месяц) и ее любимого корвалола. А еще – напряжение. Такое тихое, густое, что хоть ножом режь.
- О, Мариночка пришла! – голос свекрови раздался из кухни. Недовольный, поджатый. – А мы тебя ждем-ждем… Ужинать пора давно.
Я вздохнула. «Ужинать пора». Это означало, что она проголодалась, а готовить сама не стала. Хотя времени у нее – вагон. Пенсионерка. Но нет. Она считает, что готовка, уборка, стирка – это исключительно моя обязанность. А ее обязанность – сидеть на кухне, пить чай и давать ценные указания. Ну и телевизор смотреть, конечно. Сериалы про тяжелую женскую долю – ее любимое.
- Здравствуйте, Тамара Игоревна, – я вошла на кухню. Свекровь сидела за столом, подперев щеку рукой, и смотрела в окно. На столе – пустая чашка и блюдце с крошками от печенья. – Я немного задержалась, отчет сдавала. Сейчас быстро что-нибудь соображу.
- Сообразишь… - протянула она, не поворачивая головы. – Вечно ты задерживаешься. Деньги, что ли, большие платят за эти задержки?
У меня внутри все похолодело. Началось. Это она так издалека заходила. Каждый раз в день зарплаты или аванса.
- Нормально платят, Тамара Игоревна, – ответила я как можно спокойнее, доставая из холодильника курицу. – На жизнь хватает.
- Хватает… - хмыкнула она. – А на мать родную, значит, не хватает? Я вот сегодня в аптеку заходила… Лекарства-то как подорожали, ужас! А мне врач прописал, новые… для сердца. Сказал, пить обязательно, иначе… страшно подумать! А пенсия моя – сама знаешь, копейки. На самое необходимое только.
Она наконец повернулась ко мне. Глаза – маленькие, колючие, смотрят требовательно. Ждут. Я знала, чего она ждет.
- Вы мне список напишите, что купить, я завтра после работы зайду в аптеку, – предложила я, хотя знала, что это бесполезно.
- Да что ты там купишь… - отмахнулась она. – Ты же не разбираешься! Купишь опять самое дешевое, не то, что доктор прописал! Деньги давай, я сама схожу. Тысяч пять, думаю, хватит пока. А то и все семь… Там еще витамины нужны, для сосудов.
Пять тысяч? Семь?! У меня весь аванс – пятнадцать! Пять – это треть! А еще Лёшке кроссовки, мне колготки, за интернет заплатить, за садик… Да и продукты на две недели купить!
- Тамара Игоревна, у меня сейчас нет таких денег свободных, – сказала я твердо. – Давайте я вам тысячу дам пока, а остальное…
- Тысячу?! – она аж подскочила на стуле. – Ты что, издеваешься, Марина?! Тысячу она мне даст! А как я жить должна?! Как лечиться?! Хочешь, чтобы я тут у тебя под ногами путалась, больная, старая?! Или чтобы сын твой, Витенька, на лекарства матери последние копейки тратил?! У него и так работа нервная, ему отдыхать надо, а не о моих болячках думать! А ты зарплату получила – и себе в карман?! На тряпки свои небось потратишь? Или на побрякушки? Видела я твою новую кофточку! Небось, дороже моих лекарств стоит!
Новая кофточка… Купленная на распродаже полгода назад за триста рублей. Я тогда так радовалась…
- Это не ваше дело, Тамара Игоревна, на что я трачу свои деньги, – сказала я ледяным тоном. – Я работаю, я получаю зарплату. Вы живете с нами, на всем готовом. Мы вас кормим, поим, одеваем, платим за квартиру. Ваша пенсия – она полностью ваша. Вы ее на что тратите?
Она явно не ожидала такого отпора. Обычно я молчала или пыталась отшутиться. Свекровь на мгновение растерялась, но тут же нашлась:
- Моя пенсия?! Да что там той пенсии! На платочек носовой не хватит! А трачу… да внуку Лёшеньке гостинцы покупаю! Конфетки, шоколадки… Он же любит! А ты ему что покупаешь? Ничего! Только и знаешь, что экономить на ребенке!
Ложь. Наглая, беспардонная ложь. Конфеты Лёшке покупаю я. И шоколадки. И игрушки. А Тамара Игоревна если и покупала что-то раз в полгода, то самую дешевую карамель, а потом неделю всем рассказывала, какая она заботливая бабушка.
- Неправда, – сказала я тихо, но так, чтобы она услышала.
- Что?! – взвилась она. – Я неправду говорю?! Да ты… Да ты просто неблагодарная! Пригрели тебя тут, в квартиру мужнину пустили…
- В НАШУ квартиру! – не выдержала я. – Которую МЫ с мужем купили! И за которую МЫ платим ипотеку! А вы живете здесь, потому что сын вас пожалел!
- Ах, вот как ты заговорила?! – лицо свекрови пошло красными пятнами. – Сына против матери настраиваешь?! Жалеешь куска хлеба для старухи?! Ну, погоди у меня! Я Вите все расскажу! Как ты со мной обращаешься! Как ты его мать родную гнобишь! Посмотрим, что он скажет!
Она поднялась из-за стола и, демонстративно хромая (хотя пять минут назад вполне бодро сидела), пошла к двери.
- Ужинать с тобой за одним столом не буду! Подавись своими котлетами!
Дверь в ее комнату (бывшую Пашкину, пока мы не сделали перепланировку и не выделили сыну закуток поменьше) демонстративно хлопнула.
Я осталась одна на кухне. Руки тряслись. Сердце бешено колотилось. Ну вот, опять скандал. И я знала, чем он закончится. Придет с работы Виктор, Тамара Игоревна встретит его у порога со слезами на глазах, расскажет, как «Мариночка ее обидела», как «денег на лекарства пожалела», как «из дома родного сына выживает». А Виктор… Виктор вздохнет, скажет мне: «Оль, ну зачем ты так? Она же старенькая, ну дай ты ей эти несчастные деньги, тебе жалко, что ли?». И я дам. Как всегда. Потому что проще дать, чем выслушивать его упреки и видеть кислое лицо свекрови неделями.
Я устало опустилась на табуретку. Зачем я вообще ввязалась в этот спор? Надо было молча дать ей эту тысячу и все. Нет, полезла на рожон. «Мои деньги», «наша квартира»… Кому я что доказываю? Ей – бесполезно. Мужу – тоже. Он всегда будет на стороне мамы. «Онажемать». Этот аргумент убивал все мои доводы.
Я посмотрела на курицу, которую так и не начала разделывать. Аппетит пропал совершенно. Захотелось выть. Просто сесть на пол и выть от бессилия и несправедливости.
Почему я должна отдавать ей свои заработанные деньги? Почему она считает, что имеет на них право? Она продала свою квартиру, куда делись те деньги? Лежат на книжке «на черный день»? А наш каждый день – не черный? С этой ипотекой, с вечной нехваткой? Почему она не помогает нам? Почему только требует?
Входная дверь щелкнула. Пришел Виктор. Я услышала его голос в прихожей, потом приглушенный плачущий голос Тамары Игоревны… Все по сценарию. Сейчас он придет сюда, на кухню. И начнет меня отчитывать.
Я приготовилась. Взяла нож, положила курицу на разделочную доску. Буду резать курицу. И молчать. А потом дам ему денег. Пять тысяч. Или семь. Сколько скажет. Пусть подавится.
Дверь на кухню открылась. Вошел Виктор. Лицо у него было уставшее и… злое?
- Марина, что тут опять произошло? – спросил он резко, без предисловий. – Мама плачет. Говорит, ты ей денег на лекарства не дала, накричала, выгоняла… Это правда?
Я молча резала курицу. Кусок за куском.
- Марина, я тебя спрашиваю!
- Правда, – сказала я, не поднимая головы. – Не дала. Сказала, что это мои деньги. И квартира наша. Все правда.
- Ты… ты с ума сошла?! – он подошел ближе. – Так с матерью разговаривать?! Она пожилой человек! Ей помощь нужна! А ты… Ты что себе позволяешь?!
Я положила нож. Вытерла руки. И посмотрела ему прямо в глаза.
- А что себе позволяет твоя мама, Витя? Она позволяет себе жить за наш счет и при этом требовать у меня мою зарплату. Она позволяет себе врать про лекарства. Она позволяет себе настраивать тебя против меня. Она позволяет себе превращать нашу жизнь в ад. Вот что она себе позволяет. А я… я больше этого позволять не хочу. Ни ей. Ни тебе.
Он опешил от такого ответа. От моего тона.
- Что… что это значит? – растерянно спросил он.
- Это значит, Витя, что с сегодняшнего дня твоя мама будет жить на свою пенсию. И на твою помощь, если ты захочешь ей помогать из своей зарплаты. Моих денег она больше не получит. Ни копейки.
Я ожидала крика, скандала. Но он просто смотрел на меня, хлопая глазами. Кажется, до него начало что-то доходить. Или нет?
- Но… лекарства…
- Лекарства? – я усмехнулась. – Ты правда веришь в эти лекарства за семь тысяч? Каждый месяц? Вить, открой глаза! Посмотри, во что она одета, посмотри, какие у нее украшения появились за последний год! На пенсию куплены, да? Или на те деньги, что я ей давала «на лекарства»?
Я вспомнила золотые сережки, которые увидела у нее недавно. И новую кофточку, явно не с рынка. И как она по телефону кому-то хвасталась, что «внучке Леночке (дочери Зойки) на сапожки подкинула».
- Я не знаю… - пробормотал он. – Мама сказала…
- Мама много чего говорит, – перебила я. – А ты веришь. Всегда. Но может, хватит уже? Может, пора подумать о своей семье? Обо мне? О Лёшке? Или ты хочешь, чтобы мы и дальше жили под ее диктовку, отдавая ей последнее, пока она копит деньги «на черный день» или помогает другим своим детям и внукам?
Он молчал. Смотрел то на меня, то на дверь, за которой сидела его мама. Я видела, как он мучительно размышляет. Кого выбрать? Маму или жену? Привычный комфорт (мама рядом, всегда можно свалить на нее быт или вину) или… мою сторону?
И тут из комнаты свекрови донесся тихий, но отчетливый звук. Звонок по скайпу? Или ватсапу? Голос Тамары Игоревны стал слышен лучше – она, видимо, подошла ближе к двери.
- …да, Леночка, конечно, бабушка поможет! Сколько там на курсы эти твои надо? Тридцать тысяч? Ну, найдем! У меня тут… есть источник небольшой. Невестка, правда, жадная стала, но ничего, сынок-то мой на моей стороне, вытрясем из нее! Ты главное учись, внученька, пробьешься в люди – бабушку не забудешь…
Мы с Виктором переглянулись. Его лицо вытянулось. Глаза округлились. Кажется, он только что услышал то, во что отказывался верить. Про «источник». Про «вытрясем». Про тридцать тысяч на курсы для другой внучки.
Вот они, «лекарства». Вот она, «бедная старушка». Кажется, маска слетела окончательно. И теперь вопрос – что Виктор будет делать с этой правдой? И что буду делать Я?