Ветер выл в щелях домов, будто души забытых мертвецов пытались выбраться наружу. Улицы пустовали, но в темноте что-то шевелилось — невидимое, но ощутимое, как холодное дыхание на затылке.
Старый дом на окраине стоял, словно гнилой зуб в челюсти ночи. Его стены помнили слишком многое: шёпот замурованных детей, скрип верёвок на балках, тени, которые двигались без хозяев. Никто не заходил туда добровольно. Но она вошла.
Марина искала брата, пропавшего неделю назад. Последнее, что он успел прошептать по телефону: «Оно смотрит из углов…»
Дверь скрипнула, будто от боли. Внутри пахло плесенью и чем-то сладковато-гнилым. Фонарь выхватывал из мрака облезлые обои, пятна, похожие на отпечатки ладоней, и… движущуюся тень.
— Кто здесь?— голос дрожал, как паутина на ветру.
В ответ — тихий смешок, будто кто-то внутри её черепа провёл ногтем по кости.
Потолок закапал. Тёплым. Липким.
Она подняла фонарь.
Над ней, распластавшись, как паук, висел он. Лицо — маска из содранной кожи, глаза — две чёрные дыры, а рот… рот растянулся в улыбке, слишком широкой, обнажая ряды игловидных зубов.
— Мы ждали тебя…— прошелестели стены.
Марина рванула к выходу, но дверь исчезла. Вместо неё — стена, испещрённая царапинами. Детскими ногтями.
Тень шевельнулась.
На утро в деревню приехали полицейские. В доме никого не нашли. Только старый диктофон на полу. Запись зациклена:
«Не бойся… Скоро ты станешь частью этого места…»
А в углу, где тени гуще всего, что-то зашевелилось… и засмеялось.