"Я не особо люблю вспоминать Таймыр. Не потому что страшно — страшного, если по-честному, там ничего и не было. Просто с тех пор я иначе смотрю в небо. Знаете, как бывает: идёшь вечером из магазина, несёшь пакет, над тобой самолёт летит — ну и ладно. А я уже нет. Я теперь смотрю, долго, пока из виду не исчезнет.
Это было в шестьдесят шестом, на станции «Полюс-3». Арктика, пять человек, дизель, радио на три сеанса в день и керосин в термосах, чтоб не замёрз. Мы фиксировали температуру, давление, облачность. А однажды заметили звезду, которая никуда не двигалась. Сначала не обратили внимания. Ну, бывает. Но через неделю она всё ещё висела там же. Без колебаний. Без миганий. На радарах — ноль. И вот с этого момента началось странное.
Финал был… бесшумный. Ни грохота, ни вспышек. Просто за сутки до эвакуации из закрытого металлического ящика исчезла вся наша работа за два месяца. Остались только пустые катушки. Металл чуть тёплый — как от руки, а огня не было.
Я не знал, зачем оно там было. И до сих пор не знаю. Может, просто смотрело."
"Станция была типовая. Два модуля из фанеры и железа, обложенные плитами пеностекла. Один — жилой, другой — аппаратура и дизель. Построена на сваях, чтобы медведи не лезли. Хотя медведи всё равно лезли. Особенно когда пахло тушёнкой. На стенах — икона, портрет Гагарина и график смен. В углу висел плакат: «Холод — это отсутствие тепла, а не повод паниковать».
Мы жили пятером. Я — метеоролог, Саша — дизелист, Валера — радист, Лёха — геофизик и начальник станции — Лев Николаевич, сухой мужик с петроградскими усами. Спали по очереди. Работали по часам. Больше всего времени уходило на записи: термометры, анемометры, радиозонды. Потом всё на катушки — и в ящик. Потом радиосеанс.
Станция стояла на востоке Таймыра, ближе к морю. Ледяная пустота, белая во все стороны, и тишина такая, что слышно, как нефть в генераторе гудит. Иногда воет ветер — такой, что уши потом два дня гудят. Иногда приходит медведь. А чаще всего — ничего.
До того года всё шло штатно. Вахта, измерения, запись, немного водки по праздникам. В 66-м зима началась резче обычного. В начале сентября уже было минус двадцать. И тогда она появилась.
Я первый её увидел. Был утренний обход, проверял мачту и снаряды. В шесть тридцать — ещё темно, но небо ясное. Глянул вверх — и сразу заметил. Звезда. Не мигает, не пульсирует. Просто точка. Я бы не обратил внимания, но она… была не на месте. Точнее, была слишком точно на месте. Мы ж тут каждый день небо щупаем. Даже я, городской, уже по звёздам мог время сверять. А эта — новая.
В обед показал Лёхе. Он глянул в бинокль, сказал: «Непохоже на спутник. Слишком неподвижная». Мы засекли координаты, записали в журнал — для порядка. Потом забыли.
На третий день она всё ещё была там. На пятый — тоже. Мы начали спорить. Радист говорит — это Венера. Но Венера не висит на одном месте неделями. Начальник велел наблюдать.
На седьмой день звезда исчезла. Просто пропала. В небе ясно, звёзды обычные — на месте, а этой нет. Мы порадовались. Типа, ну, был глюк, всё нормально. И тогда — через три часа — она появилась снова. В другом месте. Северо-восток, чуть выше линии горизонта. Ровно такая же. И снова ни одного мигания.
Радист связался с Дудинкой. Спрашивает — есть какие-то военные учения? Ответ — нет. Зенитчики не фиксировали ничего. Радар пустой. Лев Николаевич позвонил на материк. Там тоже ничего. Мы стали отмечать координаты ежедневно.
Потом подключили геофизика. Лёха вкопал магнитометр, стал искать хоть какие-то возмущения. Графики — ровные. Ни всплесков, ни флуктуаций. Полнейшая тишина. Но звезда — висит. Каждый день в одном и том же месте, и — будто смотрит.
Саша, дизелист, начал шутить. Мол, может, это проверка. Как в анекдоте: поставили в тундру пятерых, пустили над ними лампочку — и смотрят, когда тронутся. Мы посмеялись. Только через пару дней он перестал смеяться.
Люди начали меняться. Не резко. Просто… стали реже говорить. Утром — молча. За чаем — молча. Даже по радио — всё тише. Как будто экономили слова. Как будто кто-то слышит. Я сам стал замечать, что не хочу лишний раз выходить наружу. Не потому что страшно — нет. Просто неприятно. Как будто кто-то наблюдает, и ты это чувствуешь кожей.
Лев Николаевич пытался отвлечь — велел рубить лёд, таскать ящики, пересчитывать запасы. Но это не помогло. Звезда оставалась на месте. И больше не двигалась.
Мы начали вести отдельный журнал — только про неё. Угол, яркость, даже цвет проверяли. Ни одного изменения. Зато в одну из ночей сработала антенна. Но не на сигнал — на шум. На шипение. Как будто радио гудит — но не в эфире, а внутри. Валера вырубил её. Сказал: «Сбоит». Но когда мы разобрали приёмник — ничего.
Это случилось за день до эвакуации. Нас должны были сменить — вертолёт с Новосибирска. Утром я пошёл в модуль, хотел проверить ленты. Обычно ящик всегда закрыт. Но в тот день он был приоткрыт. Металл — чуть тёплый. Внутри — пусто. Все катушки — сожжены. Не оплавлены, не повреждены — а именно сгорели. Но только плёнка. Ящик не обгорел. Бумаги рядом — целые. Пластик — нет.
Мы сначала подумали на короткое. Проверили всю проводку. Всё сухо, замыкания не было. Дизель не давал скачков. Никакого дыма, никакого запаха. Просто… нет данных. Всё, что мы писали про звезду, про погоду, про магнитное поле — всё исчезло. Остались только наши слова. Только то, что в голове.
Лев Николаевич сказал: «Не будем писать об этом в отчёте». Я тогда подумал — трусит. А теперь думаю — может, он был прав.
Сменщики прилетели вовремя. Мы передали станцию, сели в Ми-4 и улетели. Никто ничего не спрашивал. Только Лёха один раз сказал пилоту: «А вы в небо часто смотрите?» Тот ответил: «Смотря зачем».
Вернулся я в Химки. Работал ещё двадцать лет. Потом на пенсию. Иногда читаю газеты, иногда смотрю погоду по ТВ. Там теперь всё по спутнику — красиво. Только вот когда показывают небо — я всё ищу ту точку. Она, может, и не вернётся. А может, и не уходила.
Я не знаю, что это было. Но это не было враждебным. Не было страшным. Просто… чужим. Не нашим. Оно было там, и, может быть, просто смотрело."
Что думаете?