Она судорожно вздохнула. Я открыл коробочку: внутри на белой подушечке поблёскивал крошечный камень на золотой цепочке. В свете лампы он горел чистым пламенем, отражая наши измученные лица. Я подумал, как хотел сам надеть ей его на шею вчера, представлял, как он заискрится на её коже...
— Алмаз, — сказал я тихо. — Символ нашей любви, хрен бы с ней. Крепкий, вечный камень.
Лена плакала молча, глядя на подарок.
— Знаешь что странно, — продолжил я, — алмаз — самый крепкий материал на планете. Но стоит ударить его в определённом направлении, он раскалывается вдребезги. Как и любовь.
Я захлопнул коробочку и вложил ей в руку.
— Возьми. Мне он теперь не нужен.
Лена судорожно покачала головой:
— Нет... нет, забери... Я не могу...
— Бери, — отрезал я. — Выкинешь, продашь, оставишь — как хочешь. Это твой подарок был. Просто знай, что символизировал.
Она уронила его на стол, словно обжёгшись.
— Не надо... забери, пожалуйста... — молила она.
Я уже не слушал. Застегнул сумку. Пошёл обуваться. Лена бросилась следом, хватаясь за моё плечо:
— Витя... Если это конец... то позволь мне последнее…
Я вопросительно посмотрел. Она дрожала всем телом.
— Я могу тебя обнять в последний раз? — прошептала она, и слёзы вновь хлынули из её глаз.
Внутри что-то дёрнулось. Это была наша прощальная сцена, понимал я. Последний аккорд.
— Ладно, — выдохнул я.
Она осторожно приблизилась, словно боялась спугнуть, и прижалась ко мне. Обняла крепко-крепко, как утопающий хватает спасательный круг. Я стоял, опустив руки вдоль тела. Не мог заставить ответить на объятие, хоть и "разрешил". Сердце моё было каменным сейчас.
Губы её коснулись моей шеи, её слёзы жгли мою кожу.
— Прости... прости... любимый мой... — шептала она. — Не забывай меня...
Я молчал, сжав челюсти. Закрыв глаза, уловил на миг запах её волос, такой родной и такой теперь чужой. Наверное, я запомню его на всю жизнь.
Через минуту я осторожно разомкнул её руки и отстранился. Она попробовала удержать, но я решительно убрал её пальцы.
— Береги себя, Лена, — тихо сказал я. Мой голос был чужим, безжизненным.
Она кивала, всхлипывая:
— Я буду ждать... вдруг ты сможешь… вдруг вернёшься... Я буду ждать, сколько понадобится...
Я не стал ничего отвечать. Просто поднял сумку, открыл дверь. На пороге задержался, бросив последний взгляд на неё.
Лена стояла посреди прихожей, обхватив себя руками, маленькая, разбитая горем. На полу у её ног всё ещё валялись те помятые белые лилии. Она, видно, не заметила их, прибирая в спешке остальное. Цветы, что я принёс с любовью, теперь лежали, смешавшись с грязью и осколками стекла...
Я смотрел на них, и неожиданно к горлу подступил тяжёлый спазм. Не слёзы — а скорее, рвота. Тошнота от осознания того, что счастью конец. Это был катарсис — болезненный, горький, но очищающий. Я понял, что плакать уже не буду. Все слёзы были выплаканы в подъезде той ночью. Осталась лишь пустая боль.
— Прощай, — тихо сказал я, глядя не на жену, а на растоптанные лилии. И вышел, закрыв за собой дверь.
Спускаясь по лестнице, я слышал, как она за дверью вдруг зарыдала так, словно из неё вырвали душу. Этот звук преследовал меня до самого выхода на улицу, да и потом, наверное, навсегда застрял где-то на дне сознания.
Но с каждым шагом я отдалялся от этого звука, от этой жизни. Вечерняя Москва обдавала лицо прохладным ветерком. Люди вокруг спешили по своим делам. А я куда спешил? Сам не знал. Шёл вперёд, под ноги, не разбирая дороги.
Проходя мимо мусорных баков у дома, я заметил, как в одном из них что-то шевельнулось. Из темноты показалась серо-полосатая кошка — та самая дворовая, которую Лена иногда подкармливала. Кошка спрыгнула к моим ногам и замурлыкала, потеревшись о брючину.
Я остановился. Наклонился, погладил её по холке. Кошка ласково посмотрела на меня янтарными глазами и, мягко ступая, направилась к нашему подъезду, скрывшись в темноте тамбура. Наверное, надеялась, что кто-то впустит.
Я глядел ей вслед и внезапно подумал: жизнь продолжается. Там, наверху, обрушился мой мир. Но вокруг мир шёл дальше, равнодушный к чужим драмам. И мне надо как-то жить дальше в этом новом мире, без Лены, без друга.
Я не знал, что меня ждёт. Возможно, долгий тяжёлый развод, переживания, может быть — одиночество. Но я точно знал, что справедливость восторжествовала. Зло, поселившееся в моём доме, наказано и изгнано. Пусть рана ещё кровоточит, но со временем она затянется. Я выживу.
С этими мыслями я зашагал прочь от дома, растворяясь в огнях вечерней Москвы. Позади остались предательство и боль, впереди — неизвестность. Но в ту минуту, странное дело, я почувствовал почти облегчение.
Я сделал всё, что должен был. Я узнал правду и поставил точку. И пусть эта точка станет для меня началом новой строки. Понравилось? Поблагодари автора Лайком и комментарием, а можно ещё и чашечкой кофе!