или Сказка про Сиду и Ронана
Случилось это в самый канун Белтайна. Как всегда, на пир в королевском замке собиралась вся знать – со всей страны приглашал король людей благородной крови, чтобы отпраздновать приход Лета в их края.
На этот-то праздник и пришла Сида. Люди и Сиды много веков жили на этой земле бок о бок, делили горести и радости – и так было до тех пор, пока Сиды не ушли в холмы, окончательно покинув Эту сторону, а люди не заняли всю землю, в свою очередь, потеряв возможность пересекать Границу и оказываться в Стране вечной молодости.
Однако существовал обычай: юные Сиды отправлялись в мир людей и проводили там ровно год. Могли они есть земную пищу и вино, если угощали их без просьбы, могли наслаждаться красками и яркостью бренного мира, куда более быстротечного, чем та Сторона, но куда более плотного и реального. Ежели случалось так – а так иногда случалось – что сердце смертного и Сида наполняла одна любовь, то могли они выбрать на какой стороне остаться после заключения брака.
Это была последняя ночь Сиды на земле: за год не нашла она себе королевича в мужья и права оставаться дольше на Земной стороне у нее не было. Потому Сида решила отправиться на праздник, чтоб последний раз поглядеть и запомнить, как живут на земле.
Она взяла себе кусок сумерек и сделала из него волшебный плащ, который мог укрыть ее от глаз простых смертных, проскользнула мимо охраны и бродила среди гостей, никем не видимая, радуясь, тому, как наслаждаются гости вином, яствами и музыкой, и грустя, что она так и не выполнила волшебный зарок и не сможет остаться по Эту сторону дольше завтрашнего заката.
Как вдруг увидела, что на нее смотрит юноша. Сида обернулась на всякий случай, решив, что ей показалось – ведь она была в волшебном плаще и никто из людей не должен был бы ее заметить. Она юркнула за спины гостей и ушла в другое место зала. Однако через время она снова заметила того юношу: он нашел ее, смотрел открыто, улыбался, поднял свой кубок словно предлагая ей разделить чашу. Сида забеспокоилась и предпочла уйти в сад.
В саду цвели сирень и рябина, пели птицы, а в небе как раз показались первые звезды. Сида вздохнула, успокаиваясь, и в этот момент, кто-то подошел к ней и положил руку на плечо.
Сида резко обернулась и увидела того же самого юношу. Он рассмеялся добрым смехом и поклонился ей:
- Красавица, я весь вечер любуюсь тобой! Вижу, ты не говоришь ни с кем из гостей… Кто ты и откуда?»
Сида растерялась и подумала, что если скажет правду о себе, то гость испугается, но и сойти за обычного человека тоже уже не удастся.
- Я волшебница, ведьма, - ответила она, - живу тут неподалеку в лесу.
А сама все думала, как же юноша увидел ее, если на остальных чары действовали безупречно.
- Ведьма? Вот это да! Видать повезло мне сегодня! Позволь предложить тебе золотого вина и лучшего мяса – пир здесь нынче воистину добрый.
- Хорошо, - согласилась Сида, - только давай уйдем отсюда.
Ведь она больше не была уверена в надежности чар. Юноша мигом собрал мех с вином и мяса и светлого хлеба для них, и они тихонько выбрались из замкового сада в широкие поля в густых сумерках.
Долго ли, коротко ли шли они по тропинке, что идет по краю поля и леса, и любовались дивной ночью, слушали соловьев, да смотрели как небосвод с одного краешку так и остался синий да с прозеленью…
Но вот дошли они до лесной хижины. Сида тайком сплела новые чары и превратила холм в дом, камень - в камин, коряги - в кровать и стол. Юноша снял свой меч с пояса, снял красивые одежды. Сида сняла свой колдовской плащ. Сидский огонь горел в заколдованном камине, славное вино короля было таким сладким и пьянящим, что сами они не заметили, как сердца развеселились, души унежились, тела потянулись друг к другу. И они возлегли – и разгорелся другой огонь - ярче пламени. И горел он до самого рассвета.
А на рассвете юноша проснулся и стал собираться. Сида удивилась, но виду не подала, ибо была гордая, как все Сиды, только испугалась, что не свидеться им больше никогда. А потому сказала ему на прощанье:
- Ежели хочешь застать меня – приходи до заката следующего дня. Ежели хочешь быть со мной - приноси кольцо и клятву человека благородной крови. И будет по-твоему.
Юноша кивнул, поцеловал Сиду на прощанье и ушел.
Однако направился он не в замок, а в деревню. Ибо на самом деле был простым деревенским пареньком, звали его Ронан. Меч и одежду красивую он одолжил у знакомого проезжего комедианта, чья повозка каждый год проезжала через деревеньку – уж больно хотелось ему хоть разок побывать на праздничном пиру в замке. И только Сида, не настолько сведущая в людской жизни, приняла его мишурный наряд за чистую монету.
Как услышал он про кольцо и благородную кровь – испугался: вдруг его обман будет раскрыт. И решил он не возвращаться. Да и правду сказать: с ведьмами поведешься – мало ли что. Когда веселый хмель из головы выветрился – стало ему не по себе.
Он вернулся в деревню, отдал комедианту его барахлишко, и пошел в местную таверну. Само собой всем было интересно, как что было на пиру в замке – так что вскоре многие подтянулись в таверну и во все уши слушали его рассказ про яства и вина, про прекрасных знатных гостей и реликвии, что хранятся в замке – кружка за кружкой, слово за слово – не утерпел Ронан да и про ведьму тоже все рассказал, уж больно нравилось ему, как восхищенно глядят на него другие деревенские – мало кто мог бы решиться провернуть такое! А он все смог: вкусил и роскоши, и веселья, и красотку заполучил.
- Так вы теперь поженитесь? – спросила дочка трактирщика, невесть как пробравшаяся слушать рассказ
- Вот еще! Кто женится на ведьме? – захохотали парни, - тоже жена нашлась, у которой в хозяйстве одни болота да кусты, а из скотины лишь лягушки да нетопыри… Ноги унес цел-здоров – да и молодец!
Парни хлопали Ронана по плечам, мужики в сомнениях дымили трубками да бороды поглаживали, а Ронан больше ничего не сказал – расхотелось болтать, все веселье куда-то пропало.
Весь вечер он пил простой ржаной виски, но только больше мрачнел.
Как-то угнетали его мысли про ведьму… И вот он пил-пил, думал-думал, пока трактирщик всех по домам уж выпроваживать не начал.
Вышел Ронан на улицу, вдохнул сладкий летний воздух и сам не заметил, как в голове закружился вихрь картинок: как волшебно и невероятно было все в ту ночь… Ноги несли его по той самой тропинке: и ему даже не нужно было обращать внимание на путь – словно бы в памяти как-то само отпечаталось наверняка – вот поворот, вот знакомый куст, вот полянка, а вот тут ручей… Думал он не о дороге, а о том, как сладко будет опять оказаться в том ощущении, где все можно и где ты счастливей любого короля, пусть даже и всего на один вечер…
Вот, вот: уже за этими деревьями хижина ведьмы! Там сейчас весело горит огонь и у него так славно будет погреться, даром что ночь раннего лета, а пока он шел уже и озяб… Но на полянке было темно. Только торчал округлым силуэтом странный холм, валялись камни, да коряги торчали. Ведьмы и след простыл…
Ронан разозлился, обыскал всю поляну. Вернулся на тропинку – думал, поворотом ошибся. Походил туда-сюда: да нет же, точно здесь – вон пенек приметный, вон ежевика, вон пара березок – даже в темноте не ошибешься. Долго еще Ронан сердито топал по лесу, но раз за разом лишь убеждался, что ни хижины, ни ее хозяйки больше нет и в помине. Еще с досадой подумал, что теперь если кто пойдет проверить – решит, что все то были выдумки.
Злой, замерзший и расстроенный вернулся он в деревню, поднялся в свою светличку, да и уснул…
Наутро голова у него здорово трещала, и он решил, что все эти истории со знатью, ведьмами и прочей ерундой – все это не для него и решил что отныне будет просто жить и трудиться, делая все что нужно для своей простой крестьянской жизни.
Весь день работать, вечерами вместе со всеми пить в таверне, ночью слушать птиц да сладко спать – в конце концов, жизнь штука не хитрая: радуйся тому, что есть в каждом дне.
И так бы все и было – да только почему-то во всякий момент вспоминалась ему ведьма. Идет куда – кажется она пообочь, смотрит на закат за полем и так хочется ей сказать, мол, смотри, красиво-то как. Пьет и ждет мысленно, что сейчас встретится с ней взглядом, как тогда на пиру. Да только не было ее и если сначала воспоминания грели душу, то чем дальше, тем больше жгли, оставляя на сердце горечь.
Ронан злился, работал, пил и грустил. И с каждым днем становился все мрачнее – и вот, наконец, его матушка заметила это и решила все у него выведать.
Была она мудрой женщиной и многие в деревне ходили к ней за травами, мудростью да советом.
Не хотел Ронан рассказывать, но в итоге тонкими вопросами, материнским вниманием и чутьем вызнала она, что его душу томит и всю правду, что за слова были сказаны в ту ночь. В сердцах Ронан бросил: «Не иначе как приворожила она меня!»
Но матушка Ронана кое-что понимала получше него в волшебных силах и сразу смекнула, что была то не простая травница, не простая деревенская ведьмачка, не лесная колдунья – а самая что ни на есть Сида из Холмов. И что если уж смертный однажды вкусил любовь Сиды, то ничто иное не успокоит его сердце. Три ночи она думала, а потом пришла к сыну и рассказала ему все: рассказала, что от любви к Сиде ему не исцелиться, и что скорее всего та уже на Другой стороне, а дозваться ее под силу только человеку знатному, благородной королевской крови – потому-то Сиды и имеют дело только с королевичами.
- Что же мне теперь делать, матушка? – спросил Ронан.
- Отправляйся, сынок, странствовать – попытай судьбу, поищи способ, чтоб признали тебя благородным, а как следующий канун Белтайна наступит – возвращайся на то место, разожги костер, да кинь туда травки, которые скажу и позови свою Сиду, попроси, чтоб отпустила тебя.
И отправился Ронан из родной деревни в странствие. Шел он шел, искал подвигов ратных, искал службы королевской, да только все случая подходящего ему не выпадало. Ничего особенного он так и не совершил, ничем не отличился: если где какую работу находил – брался за нее: мельнику помог мельницу починить, старухе крышу подлатал, одно время жил у лесоруба – тот как раз под зиму руку поранил, а время такое – дрова всем нужны, вот Ронан и колол за двоих всю зиму, и даже платы не стал брать – благодарен был за лесорубов кров да стряпню лесорубовой жены.
И вот пришло время, и расплескалась новая весна по тем краям. Понял Ронан, что хоть десять лет так бродить он будет, а благородным ему не сделаться – так что пора ему воротиться и попробовать позвать как есть.
И вот вернулся он в свою деревушку, с матушкой свиделся, взял у нее травы волшебные и отправился на ту полянку. Подходит ближе и слышит птичий голос плачет, словно на помощь зовет. Смотрит - а в кустах ежевики малиновка в силки попалась. Птичка крохотная, голос звонкий. Ронан ее аккуратнейшее из силков выпутал да и на волю отпустил: Лети, крошечка!
Разжег он костер, травы бросил – и стал звать Сиду всеми именами, какие только придумать мог – но когда истинного имени не знаешь: как дозовешься кого с Той стороны, где вечное лето и даже Смерть не знает, как его найти?
Звал-звал, и то ли дым едкий от костра шел, то ли слезы у него от отчаяния навернулись – ведь понял, что никак ему не дозваться Сиды. И тут птичка-крошечка малиновка, подлетает к нему и говорит человечьим голосом: ты мне помог, а я могу твоему горю помочь! Позови Сиду так, как назвал, когда поцеловал впервые!
И тут Ронан вспомнил, будто не год назад то было, а только: вот он в ее очи сияющие смотрит, вот касается губ ярких и когда отпускает из своих объятий смотрит, а она словно светится вся, и вот произносит он, сам не ожидая «Садб…»*
И тут слышит: легкие шаги позади. Вышла Сида из-за деревьев. Подошла к нему. Еще прекрасней, чем была в его памяти. И тогда все просьбы вылетели из его головы. Он обнял ее.
И больше уже никогда не отпускал.
*(ирл. - сладкая, нежная)