Жили в старой пятиэтажке Вера Петровна и Николай Иванович — пенсионеры, обоим за семьдесят. Жили тихо, по распорядку. Утром овсяная каша, бутерброды с чаем, в обед прогулка в парке, телевизор вечером. Тишина, уют и книги были их роскошью.
Сверху жил Саша. Молодой парень, лет двадцать пять. Работал на стройке, рано уходил, поздно приходил. Курить не курил, гостей не приводил. Но стоило ему вернуться с работы, как в квартире на всю громкость включалась музыка. Быстрый ритм, сильные басы, как будто клуб у них над головой.
Музыка играла до позднего вечера. Стены тонкие, да и возраст у стариков не тот. Сердце стало стучать чаще не от ритма, а от раздражения. Разговоров про «надо бы сказать» было много. Но ни разу — лично. Не встречались в подъезде. А идти жаловаться — как-то не по себе, старая советская закалка давала о себе знать.
Так и жили: он — с музыкой, они — с нервами.
Однажды вдруг стало тихо. День. Второй. Третий. Неделя.
Вера Петровна сначала обрадовалась, потом насторожилась. Что-то не то. Сперва подумала может, в отпуск уехал? Встретив соседку, решила узнать – та всё знает.
— Сашку на фронт забрали, — тихо сказала соседка. — Неделю как.
Вера Петровна неожиданно замерла, по рукам и груди пробежала дрожь. Война оказалась совсем рядом. Шумный, громкий, упрямый ритм вдруг стал чем-то живым. Человеком. Молодым, настоящим, своим.
С тех пор вечерами задумчивость напоминала о Саше и где-то в груди эхом отзывалась грусть и подкатывала слезами к горлу.
Они с Николаем Ивановичем больше не говорили, как он раздражал. Вспоминали теперь с сожалением, как ругались, как включали телевизор погромче, как махали рукой: «Да что за безобразие!» А теперь — тишина. Стены слышат только шорох пледа и тихие разговоры на кухне.
— Лучше бы музыка играла, — сказала однажды Вера Петровна.
Николай Иванович кивнул. В душе тихо теплилась надежда на его возвращение.