— Микрофон включен. Это первая запись.
Меня зовут Артём Козлов, я студент четвёртого курса факультета журналистики. На нашей кафедре объявили конкурс на лучшее интервью — тема свободная, главное, чтобы это было живо, необычно и цепляло.
Я несколько дней сидел в архивах, смотрел старые газетные вырезки, пока не наткнулся на заметку 1952 года. Ребёнок, попавший в психиатрическую больницу, утверждал, что его преследуют "монстры из детства". Ни родители, ни врачи так и не смогли найти объяснение его состоянию. Всё это звучало странно — и жутко.
Сегодня этот человек жив. Я нашёл его имя и адрес через пару закрытых форумов — спасибо архивным цифровым базам. Сейчас он живёт в старом частном доме за городом. Один.
Я нахожусь перед этим домом.
Дом… выглядит, мягко говоря, неуютно.
Обычный деревенский участок: железная сетка-рабица, заросшая лопухами. За ней — серый, будто обугленный от времени, деревянный дом. Доски почернели, кое-где между ними зияют щели. Крыша будто держится на честном слове. На окнах — рваные, полупрозрачные занавески, движущиеся от лёгкого ветра, как мёртвые руки.
Двор — пустой, лишь пара садовых стульев, облупленная скульптура гнома и ворон на провисшем проводе.
Ладно, хватит описаний.
Пора заходить.
[Щелчок — диктофон выключается]
Он постучал. Не сразу громко — сначала просто обозначил присутствие. Потом повторил. Несколько секунд — тишина. Он уже приготовился постучать в третий раз, когда за дверью послышался негромкий скрип, как будто кто-то осторожно подошёл. Но вместо двери — голос, глухой, хриплый, будто доносился из-под земли:
— Уходи. Я с людьми не разговариваю.
Артём не отступил. Он встал чуть ближе, к самому косяку:
— Алексей Дмитриевич? Меня зовут Артём Козлов. Я журналист. Ну… почти. Студент, факультет журналистики, четвёртый курс. У нас конкурс на интервью. И я… я наткнулся на заметку о вас. 1952 год. "Мальчик, говорящий с монстрами". Это же вы, верно?
Тишина.
— Я никому не мешаю, ничего не требую. Не из жёлтой прессы. Я не пришёл выдернуть из вас драму ради просмотров. Просто… мне нужно услышать вас. Услышать вас настоящего, не того, что писали в бумагах.
За дверью что-то скрипнуло снова. Возможно, он облокотился. Или пошёл прочь. Артём чуть повысил голос:
— Дайте мне двадцать минут. Всего двадцать. Не понравится — я уйду. Просто расскажите, как вы это помните. Даже если это всё вымысел — пусть будет так. Но я вас нашёл. Вы — единственный, кто пережил это. Мне нужно это услышать.
Прошла ещё секунда. Другая. И ещё. Потом — звук цепочки. Глухой скрип засовов. Дверь приоткрылась — настолько, чтобы можно было увидеть глаз.
— У тебя голос… слишком уверенный для испуганного мальчишки.
— Я не испуган. Но любопытен, — тихо сказал Артём. — Любопытство ведь порой страшнее страха, правда?
[Пауза]
Дверь медленно раскрылась.
На пороге стоял человек, который когда-то был мальчиком из той заметки. Лет под восемьдесят. Худощавый, в поношенной вязаной кофте, согбенный, с руками, будто обвисшими под тяжестью лет. Казалось, время сжимало его в тисках — кожа дряблая, взгляд тусклый, а движения — замедленные, как у куклы на изношенных шарнирах.
Он всмотрелся в Артёма, как будто через него. Потом коротко кивнул:
— Двадцать минут. Ни секундой дольше.
Внутри дома пахло пылью и чем-то старым, как будто воздух давно не менялся. Мебель — тяжёлая, тёмная, покрытая серой плёнкой. На полках — книги без корешков, пожелтевшие фотографии, странная деревянная фигурка — то ли идол, то ли детская подделка.
Они прошли на кухню. Артём уселся на табурет, положив диктофон на стол.
[Щелчок — диктофон включается]
Старик молчал. Он смотрел в сторону, как будто через окно, хотя занавески были плотно задвинуты.
А потом — проговорил. Сухо. Без интонаций. Будто произносил что-то чужое:
— Меня забрали в больницу, когда мне было десять. Родители подумали, что я сошёл с ума. А может… им просто было страшно. Я говорил им, что в доме кто-то есть. Что я вижу их по ночам. Под кроватью. В шкафу. В зеркале. Что они не дают спать. Что они дышат мне в ухо, пока я лежу, притворяясь спящим. А потом… однажды утром я проснулся, а вся моя комната была исписана мелом. Кругами. Символами. И мой отец сказал, что это я сам, во сне. Что сам. И они увезли меня. В больницу. Там я провёл…
Он замолчал. Его губы дрогнули. Он сжал пальцы на столе, потрескавшиеся ногти чуть скрипнули о дерево.
— Всё, — сказал он. — Хватит. Уходи.
Артём чуть подался вперёд.
— Подождите. Прошло всего пять минут. Вы сами сказали — двадцать. Я не хочу давить, честно. Просто… я видел, как вы говорите. Вам не всё равно. Вам важно это проговорить. Это всё сидит внутри. Годами.
— И пускай сидит, — пробормотал старик. — Там ему и место.
— А если я скажу, что уехал из Москвы, чтобы поговорить с вами? Что мне это важно, не как "история для статьи", а как попытка разобраться в том, что никто никогда не объяснял? Вы не первый человек, о ком я читаю подобное. Но первый, кто выжил. И готов говорить.
Старик молчал. Потом вдруг встал. Медленно подошёл к окну. Не раздвинул занавеску, просто стоял, глядя в неё, как будто за ней можно было что-то разглядеть.
— Хорошо, — выдохнул он. — Хочешь знать всё? Тогда слушай. Только не перебивай.
Он повернулся. Взгляд потемнел. Черты лица словно стали резче. Не старик — камень, обтёсанный временем, но с чем-то внутри, живым, горячим.
[Звук: диктофон остаётся включённым, лёгкий щелчок — переход на новый файл]
— Запись продолжается, — тихо произнёс Артём.
Старик сел. Долгое время он просто смотрел на стол. Немного поёрзал на стуле, хрустнули суставы. Он провёл ладонью по столу — словно стирая пыль, которую не видно. А может, просто тянул время. Но потом заговорил — глухо, будто из глубины себя:
— Мы переехали в этот дом, когда мне было девять. Почти десять. Я, мать, отец… Нас трое. Купили его дёшево. Тогда говорили, это всё из-за состояния — мол, сгнившее, крыша течёт, фундамент слабый. Но отец был рад. Он любил чинить. Он сказал: «Мы построим здесь что-то своё. Настоящее». Мать сомневалась. Её с самого начала пугал этот дом. Особенно спальня. Но она не говорила ничего — просто молчала и ходила с напряжённым лицом.
Он опёрся локтями о стол. Заговорил чуть тише:
— В первое время всё шло нормально. Я ходил в новую школу. Нас встретили соседские дети. Вечерами отец стучал молотком, менял доски. Мама шила шторы. Мы даже отпраздновали новоселье.
[Пауза]
— А потом… началось.
Он поднял взгляд, не на Артёма — куда-то мимо. И продолжил, без всякой подготовки, без логичного перехода, просто вбросив холод в воздух:
— Сначала я стал слышать, как кто-то ходит по коридору. Шаги. Очень лёгкие. И всегда ночью. Родители говорили, что это старый дом, он скрипит. Но… я слышал, как эти шаги останавливались у моей двери. И оставались там. Минутами. Я знал, что это не дом. Это кто-то.
Артём слегка привстал, будто хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул — почти незаметно.
— Потом я начал просыпаться, чувствуя, что кто-то сидит у кровати. Просто… сидит. Иногда — дышит. Я звал отца, он приходил, включал свет, осматривал комнату. Никого. Но каждое утро я просыпался всё более уставшим. В глазах — синие круги. Я стал бояться спать. Мать приносила тёплое молоко, гладила по голове. Отец злился. Он не любил, когда я "преувеличивал".
Старик говорил всё тише, но слова его словно впивались в стены, просачивались в пол.
— Однажды ночью… шкаф сам открылся. Он просто щёлкнул — и дверца медленно распахнулась. Я замер. Мне показалось, что я вижу что-то внутри. В темноте — силуэт. Он стоял, а потом сделал шаг… или мне это только показалось. Я зажмурился, натянул одеяло до головы. Слышал, как оно идёт. Скрип досок. Шаги. И потом… рука. Она коснулась моего плеча через ткань. Холодная. Я заорал. Родители вбежали сразу.
Он сглотнул, будто тот крик застрял у него в горле до сих пор.
— Мать тогда прижала меня к себе. Плакала. А отец… он просто стоял, смотрел. Сказал, что это сон. Что я всех пугаю. Я пытался объяснить. Пытался…
— А ваша мама? — осторожно спросил Артём. — Она тоже перестала вам верить?
— Нет… не сразу. — Старик чуть приподнял голову. — Сначала она переживала. Пыталась быть рядом. Садилась ночью у кровати, читала мне. Но потом… начали происходить вещи, которых она не могла объяснить. Зеркала трескались. Лампочки моргали. Один раз она нашла на подушке волосы. Длинные, чёрные… а у неё были светлые. И не мои. Я слышал, как она говорила отцу, что в доме "что-то есть". Он сказал: "Успокойся, это всё из-за пацана".
Он усмехнулся криво, коротко.
— Потом они начали ссориться. Всё чаще. Мама плакала. Говорила, что больше не может. А я… я пытался спать днём. А ночью — сидел под одеялом, с зажигалкой. Свет помогал. Немного.
— А что потом?
— Потом я… начал видеть их.
Он замолчал. Артём не перебивал. Он понимал: вот она, черта. Переступив её — назад не будет.
— Первый был под кроватью. — Старик выдохнул. — Он не вылезал. Только смотрел. Иногда шептал. Я затыкал уши, но всё равно слышал. Второй был в шкафу. Там стало пахнуть сыростью. Гнилью. Я закрывал его — он открывался. Сам. И третий… он был в зеркале. Он появлялся, когда я смотрел себе в глаза. Его глаза были рядом. Я моргал — и он моргал. Только чуть позже. И улыбался. Широко.
[Щелчок диктофона — Запись прервалась]
Старик замолчал, опуская взгляд в чашку с чаем, который давно остыл. Наступила короткая пауза.
— Извините, — негромко сказал Артём. — Можно… в туалет?
— Прямо по коридору, дверь слева, — ответил старик, не поднимая головы.
Артём кивнул и встал, двинулся по указанному направлению. Дом встретил тишиной и лёгким скрипом половиц. Дверь поддалась с глухим стуком. Внутри — крошечное помещение с облезлыми стенами и лампочкой под потолком, мерцающей, будто ей было лень светить.
Он сделал своё дело, вымыл руки, опёрся ладонями о раковину. Несколько секунд смотрел в мутное зеркало, потом, почти машинально, достал диктофон из кармана.
[Щелчок — запись включена]
— Козлов Артём. Комментарий. Просто чтобы не терять нить. Я вышел в туалет. Старик всё рассказывает… жутко. Я понимаю, что, наверное, половину можно списать на его возраст, на какие-то психические остатки, но, чёрт… мне самому становится не по себе.
[Пауза]
— Всё здесь… будто дышит. Словно дом — не просто стены. Не знаю, как объяснить.
Он поднял глаза на зеркало. Помещение за его спиной отражалось мутно, как через пыльное стекло.
И вдруг — дрожь.
Тень. В самом углу зеркала. Быстрое, почти незаметное движение — как будто кто-то прошёл мимо, за его спиной.
Он резко обернулся. Пусто. Только старая занавеска чуть качнулась от сквозняка.
Он стоял молча, прижимая диктофон к груди. Потом, чуть тише:
— Кажется, у меня тоже начинает ехать крыша.
[Щелчок — запись выключается]
Он вытер руки, открыл дверь и вернулся в гостиную. Старик сидел неподвижно. И глядел прямо на него. Внимательно. Будто ждал.
— Продолжим? — спросил Артём, садясь обратно.
Старик кивнул.
[Щелчок — запись перезапущена]
— Так… запись снова идёт.
Извините, пришлось прерваться ненадолго. Я вернулся. Продолжим.
Старик молчал с полминуты. Смотрел в стол, будто видел там что-то другое. Артём не перебивал. Только дыхание оставалось в комнате — и лёгкое потрескивание старого дерева.
— После той ночи, — снова заговорил старик, — я больше не мог спать в той комнате. Отец попробовал посмеяться, дескать, “перебесишься”, “детские фантазии”, “под одеялом привиделось”. Но мать… она посмотрела на него так, что он заткнулся. Мы переехали с ней в гостевую. Она на полу, я на диване. Только там было… не тише.
Он поднял глаза на Артёма.
— Ты знаешь, что такое слышать голос из вентиляции? Твой голос. Только он не твой. Он зовёт тебя. Шепчет. Иногда… повторяет то, что ты думал. Я начал бояться собственных мыслей.
А шкаф… он больше не открывался. Он теперь ждал.
Старик провёл рукой по щеке, словно смахивая пыль.
— Мне снилось, что я открываю его сам. Что стою ночью, босиком, трясусь, но тяну руку к дверце. И внутри… не вещи. А пустота. Чёрная, как зрачок. Иногда — с глазами. Иногда — с ртом. Но чаще — с чем-то, что не нужно видеть.
Он замолчал. Комната будто сделалась холоднее.
Артём едва заметно сдвинул диктофон ближе к нему.
— Это всё продолжалось неделями? — спросил он, тихо.
— Месяцами, — кивнул старик. — Я терял себя. Днём я просто молчал. Рисовал чёрной ручкой. Только одну картинку. Кровать. Шкаф. И глаза изнутри. Мать плакала. Отец кричал. Он не верил. Он… бил меня. Однажды сказал, что выбросит шкаф к чёрту. Но утром — не смог сдвинуть его с места. Он будто врос в пол.
Старик замолчал. Зрачки его чуть дрогнули — как у человека, который увидел в себе то, что не хотел.
— После той ночи, когда я закричал, спрятавшись под одеялом, и мать с отцом вбежали, в доме наступила тревожная тишина. Больше никто не спорил. Никто не злился. Мать перестала говорить, что «всё наладится». Она просто сидела у меня в комнате по вечерам, гладила меня по голове, пока я засыпал, и тихо плакала, думая, что я не замечаю.
Отец стал приходить с работы всё позже. Он курил во дворе, не говоря ни слова. На него давило то, чего он не понимал, — и он ненавидел это. Ему было страшно, но он не мог это признать. Не мог принять, что в доме происходит что-то, что не поддаётся его логике и умению всё чинить. Его сын — не сломанный шкаф. И он не знал, как меня «починить».
Потом мать всё-таки сказала:
— Мы должны показать его врачу. Просто чтобы быть уверенными.
Отец ничего не ответил. Только сжал губы и кивнул.
Больница была далеко — на другом конце области. Серое здание, застывшее в середине прошлого века, с облупленными стенами и запахом старой хлорки. Я помню, как мы ехали туда в машине. Мать держала мою руку. Я дрожал. Но не потому что боялся больницы. Я знал, что там они меня не достанут. Ни под кроватью. Ни из шкафа. Ни из зеркала.
— Всё будет хорошо, — сказала она тогда, вытирая слёзы. — Мы просто… поговорим с врачом. Хорошо, сынок?
Доктор был в очках с толстыми линзами, у него были сухие пальцы и спокойный голос. Он задал мне десятки вопросов: сплю ли я? Что вижу? Как давно это началось? Потом он попросил родителей выйти. Я остался с ним один.
Я помню, как он наклонился ко мне и сказал:
— У тебя богатое воображение. Это… не редкость. Но когда воображение начинает мешать жить — с этим нужно работать. Понимаешь?
Я кивнул. Я всё понимал. Я не верил ему. Он просто не слышал дыхание в темноте. Не чувствовал прикосновения через ткань. Не видел руку, медленно тянущуюся из-под кровати.
С родителями он говорил долго. Я сидел в коридоре, пока мать всхлипывала за дверью. Потом дверь открылась. Отец смотрел прямо перед собой. Мать — в пол. Никто не сказал мне ни слова. Только подошли, обняли.
— Ты немного побудешь здесь. Совсем немного. Просто… чтобы отдохнуть. Тут безопасно. Мы скоро вернёмся. Хорошо?
Я кивнул. Я не верил. Но устал настолько, что не сопротивлялся. Я просто хотел тишины. Хотел, чтобы всё прекратилось.
Они ушли. Я остался. В белом коридоре с высоким потолком. Где пахло лекарствами и чужими снами.
Старик откинулся на спинку стула. Его пальцы дрожали. Он посмотрел на Артёма так, будто впервые увидел, что перед ним человек.
— Они не бросали меня. Не сразу. Первые месяцы они приезжали каждую неделю. Привозили сладости, книги. Мама писала письма. Я ждал. Очень. А потом... всё реже. Всё тише. Мама писала всё меньше. Отец почти не говорил. А через полгода… визиты прекратились.
— Почему? — тихо спросил Артём.
— Потому что они начали бояться. Не за меня — меня. Бояться, что всё, что я рассказываю… правда.
— Всё это время, что я провёл в больнице… — старик говорил глухо, почти без дыхания. — Мне снились кошмары. Каждую ночь. Без исключений.
Он отвёл взгляд, уставился в одну точку где-то мимо окна, будто что-то снова увидел там.
— Я просыпался — в крике. Сердце грохотало, грудь будто сжимала чья-то рука. И почти всегда… мне казалось, что в углу, прямо у двери, стоит кто-то. Силуэт. Чёрный, вытянутый, как будто из дыма. Он просто… стоял. Без движений. Но я чувствовал, как он смотрит.
— Я кричал каждую ночь. По-настоящему. Беззвучно уже — от сорванных голосовых. Ко мне прибегали медсёстры. Кололи успокоительное. Меня привязывали к кровати. Говорили, что это нужно "для моей же безопасности".
Старик вздохнул — будто еле вытолкнул воздух из груди.
— Они не видели его. Никто не видел. Но он был там. Я знаю. Он начал приходить не только по ночам. Иногда — днём. Просто стоял в коридоре. Я отворачивался — он исчезал. Поворачивался обратно — он снова там. Он будто знал, что я его вижу. И что я ничего не могу сделать.
Артём всё это время молчал. Он сжал диктофон так, что пальцы побелели, и почти не дышал.
— Врачи начали бояться. Они думали, что у меня развивается шизофрения. Или… что-то другое. Нечто, что нельзя назвать. Я слышал, как они говорили об этом между собой — шёпотом, думая, что я сплю. Один из них сказал: "У него не галлюцинации. У него… это живёт".
Старик поднял голову. На его лице не было страха — только усталость. Глубокая, застарелая, въевшаяся в морщины.
— Через год… я перестал бояться. Не потому что он ушёл. А потому что… я начал понимать. Эти… сущности. Существа. Они не просто приходили. Они следили. Изучали. Они что-то ждали. Я не знал что. Но чувствовал: всё это время — я был не один. И я был им нужен.
— Я начал видеть других. Не только того в углу. Из-под кровати начали вытягиваться тонкие пальцы. В зеркале — появлялось лицо, не моё. На потолке ночью шевелились тени. В шкафу кто-то дышал, громко. И стучал — будто хотел выйти.
Артём сглотнул. У него будто подсохло во рту. Он хотел задать вопрос — но не решился.
— А потом однажды… я не закричал. Просто открыл глаза — и увидел его. Рядом. Он сидел на стуле у кровати. Наклонив голову. Смотрел. А я смотрел в ответ.
[Пауза]
— Он улыбнулся. Первый из них, кто улыбнулся. Это было… не страшно. Это было как… признание. Или приветствие. Я не знаю. Я просто понял, что теперь — всё изменилось.
— Что ты имеешь в виду? — Артём всё-таки не удержался.
— Я начал понимать их. Не слова. Нет. Намёки. Образы. Невыразимое. Будто они… учили меня. Или проверяли. И я стал… сильнее. Я перестал кричать. Перестал звать. Я начал ждать их сам.
Артём сжал диктофон крепче.
[Небольшая пауза в записи — слышно, как кто-то двигается на стуле, затем старик продолжает.]
— Я пробыл там двадцать лет, — голос старика дрогнул. — Двадцать лет. Врачи сменялись. Медсёстры. Вся моя жизнь — под уколами, сном и кошмарами. Сначала я считал дни. Потом — годы. Потом перестал считать.
Он откинулся на спинку стула, смотрел в угол, словно не на Артёма, а туда — за грань.
— Когда меня выписали, мне было почти тридцать. И некуда идти. Но я всё равно поехал домой… В этот дом.
Артём затаил дыхание.
— Его не тронули. Никто сюда не заходил. Никто не жил. Всё было так же. Только… тише. Мертвее. — Старик медленно покачал головой. — Соседи сказали, что мать… повесилась через два года после того, как меня увезли. В спальне. Та самая комната. А отец… ушёл куда-то. Просто… исчез. Бросил всё. Документы остались, вещи. Как будто просто встал и вышел, не оборачиваясь. Его больше никто не видел.
Он провёл рукой по столу, взгляд всё ещё где-то далеко.
— Я вернулся. Я думал, всё закончилось. Думал, я свободен. Но дом… — Он посмотрел прямо на Артёма. — Дом меня ждал.
— Сначала — ничего. Ни шороха, ни шагов, ни звуков в шкафу. Просто… тишина, — продолжал старик. — Я жил один, спал днём, чинил по мелочи, читал старые газеты. Пытался убедить себя, что всё то… было болезнью. Галлюцинациями. Что мать… что отец… — Он осёкся, провёл пальцами по векам. — Я в это верил. Очень хотел верить.
Он замолчал. В доме повисла странная, давящая тишина. Сквозь запотевшее окно медленно ползли серые тени от ветвей. Артём не шелохнулся, только крепче сжал диктофон в руке.
— Но потом… однажды ночью я снова проснулся. Без причины. Просто открыл глаза — и сразу понял: я не один. Не из-за звука. Не из-за движения. А… из-за ощущения. Как тогда. Как в детстве. Плотное, липкое чувство, что кто-то рядом. Невидимый. Живой. Холодный.
Он выпрямился, теперь смотрел прямо в глаза Артёму.
— Только теперь, — произнёс он чуть громче, — я не стал звать отца. Не стал включать свет. Я сидел и ждал. И они пришли. Из углов. Из щелей в стенах. Из-за зеркала в прихожей. Они всё это время были здесь. Просто ждали, чтобы я стал один.
— Они?.. — наконец прошептал Артём.
— Не люди, — отрезал старик. — Не призраки. То, что живёт между слоями — там, где мир чуть тоньше. Их нельзя назвать. У них нет имён. Но у них есть… интерес. Ко мне. Не знаю, почему. Может, я как открытая дверь для них. Или ключ.
— Вы… их видели?
Старик кивнул.
— Теперь — да. Я не боюсь. Я… смотрю на них. И они смотрят на меня. Иногда — помогают. Иногда — мучают. Всё зависит от ночи.
Он провёл пальцем по столу, оставляя невидимую линию.
— Однажды я понял, что могу управлять этим. Немного. Если говорить с ними. Если не бояться. И не делать резких движений. Страх — это то, что они едят. Когда я спокоен — они слушают.
— Это… звучит… — Артём запнулся. — Как будто вы приручили их?
Старик усмехнулся:
— Нет. Их нельзя приручить. Я просто научился не быть их жертвой. Это разные вещи. Но… однажды они всё равно возьмут то, что хотят. Просто не сегодня.
— И что они хотят?
— Того, кто откроет дверь дальше.
Артём ощутил, как по позвоночнику ползёт холод.
— И… вы меня пустили… почему?
— Ты сам пришёл. И сам открыл.
Он замолчал. Артём сжал диктофон, словно тот мог защитить его.
— Они уже знают, что ты здесь. Ты разговаривал со мной. А значит, с ними тоже. Через меня. Ты не слышал, как они ходят по стенам, пока мы говорим?
Артём обернулся. Сзади — только кухня, стул, окно. Но в его голове что-то уже шептало, незаметно, глубоко. Словно воздух стал тяжелее.
— Запись идёт, — прошептал он машинально. — Всё это… ты говоришь, они теперь и за мной придут?
— Нет, — сказал старик. — Они уже здесь. Артём сидел, опустив взгляд, пока старик медленно заканчивал свой рассказ. В комнате повисла тишина — тягучая, вязкая. Он машинально перевёл взгляд в сторону — вглубь кухни, где, чуть сбоку от буфета, висело старое зеркало. Потускневшее, в облупленной раме. Раньше он его не замечал — или просто не придавал значения.
Теперь оно бросалось в глаза.
Он подался чуть вперёд, напрягая зрение. В отражении — часть комнаты, старик, угол стола, его собственная спина…
И что-то ещё.
В тени, почти сливающейся с фоном, в дальнем углу — неестественное пятно. Как будто тень от чего-то, чего там быть не должно. Вертикальная, вытянутая. Как фигура. Но неясная.
Он замер, чувствуя, как по коже пополз холод.
— Ты тоже это видишь, да? — спокойно сказал старик, не поворачивая головы. — Вот почему я не убрал это зеркало.
Артём медленно поднялся.
Табуретка жалобно скрипнула.
— Что… это?
Старик медленно выдохнул. Почти с усталостью.
— Они не сразу показываются. Им нужно время. Нужно, чтобы ты открылся. Чтобы почувствовал их по-настоящему. Тогда они выходят. Из углов, из стен. Из зеркал.
Артём сделал шаг назад. Ему показалось, или отражение… сдвинулось? Нет — он сам двигался. Но фигура осталась на месте. Смотрела прямо в него.
Он попытался отвернуться, но будто не мог. Глаза прилипли к отражению.
— Это… не может быть настоящим. Это просто… эффект усталости, света, стекла...
— Если начнёшь сомневаться — они подойдут ближе, — перебил старик. — Так было у меня. Сначала ты пытаешься объяснить. А потом… уже нечем. Только страх остаётся. Он — ключ. Они питаются этим.
Артём резко перевёл взгляд на старика:
— Мне нужно уйти.
— Можешь идти. Только... не смотри в зеркало, когда пойдёшь. И не оборачивайся, — голос его стал глуше. — Даже если услышишь голос. Особенно если услышишь голос.
Артём поднял диктофон. Голос дрожал.
— Это… всё ещё запись. Я… ухожу из дома. История рассказана. Или почти рассказана. Я…
Он уже хотел выключить диктофон, когда на дом рухнула тьма.
Не просто выключился свет.
Словно кто-то снаружи прижал чёрную ткань ко всем окнам разом.
Резко стало не видно даже стен. Ни отблесков, ни теней — только липкий мрак, живой, густой, как нефть.
— ЧТО, БЛЯДЬ, ПРОИСХОДИТ?! — закричал Артём.
Ответа не было.
Только тишина, от которой закладывало уши. И в этой тишине — началось.
Сначала треснуло зеркало на кухне.
Один длинный, глубокий сквозной треск, будто стекло расползлось не только по поверхности, но внутрь.
Потом задрожала мебель.
Шкафы — скрипнули, накренились.
Пол качнулся.
На полке что-то зазвенело, упало, разбилось.
Старые фотографии на стене начали съезжать вниз, словно сами хотели скрыться.
Артём обернулся — и увидел старика.
Он стоял у входа в коридор. Неподвижный.
Глаза полузакрыты. Лицо расслаблено.
И… улыбка.
Широкая. Слишком спокойная.
Как у человека, который ждал этого десятки лет.
— Оно проснулось, — прошептал он почти с любовью. — Оно теперь здесь.
Артём не ждал.
Рванул к двери.
Один толчок — не поддаётся.
Второй — бесполезно.
Нет щели. Нет щеколды. Ничего.
Он оглянулся.
Зеркало больше не отражало комнату.
Внутри — чужое пространство.
Чёрно-серый коридор, уходящий в глубину, куда тянутся тени.
Изломанные. Слишком длинные. Слишком быстрые.
Их шаги были бесшумны.
Но зеркало будто дрожало от их приближения.
Света не было.
Звука — тоже.
Только какофония дрожащих стен и наступающей тьмы.
А диктофон включился сам. Или он нажал — уже неважно.
[Запись продолжается.]
Грохот.
Скрежет стекла.
Зеркало пульсирует.
Тени подбираются ближе.
[Запись обрывается...]