В одном глухом селе на границе Псковской области жила семья — мать, сын и бабушка. Дом у них был старый, обшарпанный, стоял у самого леса, чуть в стороне от остальных. Соседи поговаривали, что когда-то в этом доме жил колдун, а теперь в нём осталась одна беда. Но на беду люди давно уже махнули рукой.
Мать, Ольга, работала продавцом в сельпо, каждый день ходила по четыре километра до остановки, потом ехала на автобусе. Сын, Ваня, тихий мальчик лет двенадцати, почти не разговаривал ни с кем, даже в школе. Бабушка, Анна Фоминична, была почти парализована, сидела в комнате у печки, шептала молитвы, крестилась на окна и иногда вслух разговаривала с умершими родичами. Соседка Глафира говорила, что старуха уже «наполовину там».
Дом держался буквально на нитках: старая печь чадила, проводка гудела, крыша местами протекала. Но Ольга, сжав зубы, каждый месяц откладывала крошечные средства на ремонт. Иногда по вечерам, когда Ваня засыпал, она сидела у окна и тихо плакала, боясь разбудить старую мать. Единственное, что держало её на ногах — это сын. Он был для неё и смыслом, и слабым местом.
Жили они бедно, почти нищенствовали. Отец Вани пропал ещё до его рождения — говорят, ушёл в лес и не вернулся. После того случая бабушка стала бояться леса: по ночам запирала окна, вешала тряпки на щели и наговаривала что-то под нос, когда ветер завывал особенно злобно.
Однажды осенью, когда начались затяжные дожди, к ним в дом прибилась собака. Худая, с облезлой шерстью, но с умными глазами. Ваня нашёл её у порога — она просто сидела, будто знала, куда идти. Он принес ей воды, кусок хлеба, и собака осталась.
Ольга не сопротивлялась — видно было, что сын привязался к животному с первого взгляда. Назвали её Шарой — как Шарик, только девочка. Но Шара была не такой, как другие собаки. Она никогда не лаяла. Никогда не ела из миски до конца. Спала только у двери — будто охраняла дом.
Было в ней что-то человеческое. Иногда казалось, что она слушает разговоры и понимает больше, чем должна. Она наблюдала за каждым членом семьи по очереди — будто следила за их состоянием, словно что-то оценивала. И когда бабушка тихо сказала, что «эта собака не отсюда», Ольга сжалась внутри — потому что сама это уже чувствовала.
А через неделю начали происходить странности.
Сначала бабушка, глядя на собаку, как-то странно побледнела и прошептала:
— Это не собака. Это кто-то другой…
Но больше ничего не сказала, только стала креститься каждый раз, когда та заходила в комнату.
Ваня же наоборот — как будто ожил. Начал больше говорить, даже стал улыбаться. Говорил, что Шара с ним «разговаривает». Мать подумала — фантазия у мальчика разыгралась. Но потом услышала это сама.
Был поздний вечер, она мыла посуду, когда за её спиной раздался хриплый, негромкий голос:
— У тебя страх в сердце. Он пахнет…
Ольга обернулась. Никого. Ваня спал, бабушка — в другой комнате. Только Шара сидела в тени у двери и смотрела прямо в глаза.
Она не спала всю ночь. А утром спросила у сына:
— Ты сказал, она с тобой говорит. Что она тебе говорит?
— Говорит, что нас кто-то смотрит из леса, — спокойно ответил Ваня. — И что он скоро придёт.
Ольгу пробрало. Не страх даже, а холод. Тот самый, который ты чувствуешь, когда понимаешь — уже поздно бежать.
С этого дня начали сниться сны. Всей семье. В один и тот же день. Ольге — будто она идёт по лесу, а сзади что-то тяжело ступает, и не важно, как быстро она бежит — шаги всё ближе. Бабушка увидела, как её покойный муж в чёрной рубахе стоит на краю дома и говорит: "Закрой дверь. Не пускай его". А Ваня молча нарисовал утром на бумаге нечто, похожее на человека с рогами и длинными руками, тянущимися к дому.
Той ночью Шара не спала. Ходила по дому, скребла лапой пол, как будто вычерчивала круг. И ровно в три ночи залаяла — первый раз с тех пор, как появилась. Лай был пронзительный, отчаянный, нечеловеческий. За окнами деревья словно взбесились — ветер завыл, и весь дом задрожал.
А потом… наступила тишина.
Внезапно в доме повеяло жаром. Печь, давно остывшая, вдруг загудела — как будто кто-то раздул её изнутри. С потолка посыпалась пыль, лампочка моргнула. Ваня проснулся и сел в кровати, глядя куда-то в пустоту. Потом повернулся к матери и сказал:
— Она его сожгла.
Бабушка закричала в другой комнате. Когда Ольга вбежала, та уже стояла на ногах — впервые за год. Держалась за стену, но смотрела в окно и шептала:
— Он ушёл. Она его прогнала. С глаз его увела.
Наутро во дворе нашли следы. Большие, словно от босых ног взрослого мужчины, уходящие в сторону леса. Их никто не видел больше — ни людей, ни звуков, ни снов.
Шара прожила ещё три недели. Потом однажды ушла в лес и не вернулась. Ваня стоял на пороге, как будто знал, что это прощание. С тех пор он больше не говорил о голосах. Но каждое утро, просыпаясь, первым делом ставил миску у двери.
С тех пор в доме стало спокойно. Бабушка зажила — снова ходила, варила борщ, даже вязала. Ольга больше не плакала по ночам. А Ваня… он будто вырос. Смотрел на мир чуть взрослее, чем положено его возрасту. Иногда он останавливался у края леса и прислушивался — как будто ждал. Но никогда не заходил туда.
Иногда по ночам в лесу снова слышат лай. Соседи говорят: "Это волки, может, лисы". Но Глафира из дома напротив шепчет:
— Это Шара. Смотрит, всё ли в порядке.
Дом теперь стоит крепко.Ольга говорит, что, когда тяжело на сердце — иногда слышит тихий голос у уха:
"Я рядом. Тебе теперь бояться нечего."
Потому что есть существа, которые приходят не по зову, а по беде. И остаются — пока не уйдёт зло.