Где-то на окраине Твери, в старом деревянном доме с покосившейся верандой, жила семья — мать, две дочери и отец. Его звали Григорий, и почти весь город знал, кто он такой: пьющий, грубый, неработающий, всю жизнь тиранящий свою семью. Когда-то он был слесарем на заводе, но после закрытия предприятия запил — сначала из горя, потом уже просто так, по привычке.
Мать, Вера, тихая, забитая женщина, работала санитаркой в больнице. Старшая дочь Лена училась в колледже на повара, младшая — Настя — в седьмом классе. Каждая из них вела себя так, словно жила на минном поле: шаг влево, шаг вправо — и взрыв. Дом стоял в постоянной тревоге, в напряжении, которое висело в воздухе, как запах перегара.
Соседи слышали ссоры, но привыкли. Один раз вызвали полицию, когда Лена кричала ночью так, что стекла дрожали. Приехали, постояли в подъезде, поговорили для вида и уехали. «Семейное дело», — буркнул один. После этого Гриша стал ещё злее. У девочек появился взгляд тех, кто давно не верит в помощь.
Каждый вечер они знали: если Гриша придёт "в хлам" — надо затаиться. Не шуметь. Не попадаться на глаза. Иногда он просто ложился спать, иногда — бил. Слова у него были как плети, глаза — как у волка, когда он чувствует страх. Однажды он сломал Лене руку за то, что она пришла домой на пятнадцать минут позже.
— Девки у меня без толку, одна шлюха будет, вторая дурой вырастет, — бормотал он под нос, сидя с бутылкой в обнимку на кухне.
Так длилось годами. И вдруг — что-то изменилось.
Это началось после того, как Вера уехала на пару дней ухаживать за больной тёткой в соседний район. Девочки остались с отцом. Лена, уже взрослая, старалась защитить Настю, но в ту ночь случилось нечто странное.
Настя пошла спать раньше всех. Она была тиха, замкнута, всегда пряталась в себе. Но той ночью, как скажет потом Лена, в её комнате было необычно холодно, как будто окно распахнули настежь, хотя всё было закрыто. А посреди ночи Гриша проснулся от громкого скрипа — словно половица под кем-то провалилась. Он встал, спотыкаясь, и пошёл в коридор.
И тут его остановило зеркало.
Старое, треснутое зеркало в прихожей, в котором он видел себя сотни раз. Но на этот раз — отражение было не таким. Он стоял в майке, босиком, с мутным взглядом, но в зеркале его тело было истерзанным: с ранами, с кровавыми следами на груди, сгорбленное. А за его спиной стояла девочка — бледная, черноглазая, с длинными руками. И смотрела прямо ему в затылок.
Гриша развернулся — никого. В этот момент он потерял сознание.
Когда он очнулся — было уже утро. Лена стояла над ним с телефоном, готовая вызывать скорую. Он встал молча, пошёл на кухню и… не взял бутылку. Просто сел и смотрел в окно.
С этого момента он стал другим.
Перестал пить. Совсем. Первую неделю молчал. Потом начал извиняться. Плохо, неуклюже, грубо, но — по-настоящему. Купил Насте новые кроссовки. Пошёл в ЖЭК, стал подрабатывать дворником. Никто не мог понять, что случилось.
Иногда он, как будто забываясь, смотрел на зеркало и бормотал: «Я не хотел… Я не знал…» Но когда кто-то входил в комнату — быстро замолкал и отводил глаза. Казалось, он чего-то боялся. Не как раньше — людей. А чего-то другого, невидимого, что теперь ходило за ним по пятам.
А Настя… Настя изменилась тоже. Была тихой, стала ещё тише. Но если раньше она смотрела в пол, то теперь — только прямо в глаза. Иногда — слишком пристально. Соседка говорила, что как-то раз зашла к ним за солью и чуть не упала, когда Настя посмотрела на неё с таким выражением, будто знала все её грехи.
Лена, пытаясь разобраться, однажды спросила:
— Настя, что тогда случилось, когда мамы не было?
Девочка пожала плечами.
— Я просто попросила, — тихо сказала она. — Чтобы он больше не кричал.
— Кого ты попросила?
Настя посмотрела в окно и ответила не сразу:
— Бабушку.
— Какую бабушку?
— Ну… она под кроватью живёт. В темноте. Говорит, если очень сильно хочешь, она может всё сделать по-другому.
С тех пор Лена больше не задавала вопросов.
Прошло два года. Гриша умер тихо — остановилось сердце прямо во сне. Ни пьяным, ни в драке. Просто не проснулся. На похоронах была только семья. Настя стояла у гроба и смотрела, не моргая. А потом, возвращаясь домой, прошептала Лене:
— Бабушка сказала, что он уже не вернётся.
Лена замерла.
— Ты… с ней разговариваешь?
— Иногда. Она добрая. Просто её нельзя обижать. И нас — тоже.
На чердаке дома спустя какое-то время нашли старую куклу. С глазом, выколотым булавкой, и вырезанными губами. Вера хотела выбросить её, но Настя сказала твёрдо: "Оставь. Это бабушкино." И тогда никто не стал спорить.
После этого Настя никогда больше не говорила о бабушке. Но однажды ночью Лена проснулась от странного звука — словно когтями царапали пол под кроватью. Она не решилась заглянуть. Просто закрыла глаза.
С тех пор в доме стало очень спокойно. Даже тишина изменилась — она была плотной, как в библиотеке или в церкви. И никто больше не поднимал голос. Никто не спорил. Потому что все знали: в доме живёт ещё кто-то. Тот, кто однажды услышал девочку.
И навёл порядок.