Город утопал в сыром, холодном тумане, который, словно призрак, обволакивал узкие улицы. Лена шагала быстро, её каблуки стучали по мокрому асфальту, отдаваясь эхом в пустынных переулках. Она куталась в пальто, но дрожь пробирала не от холода. Это было ощущение, будто кто-то следит — невидимый, но неотступный. Она обернулась, вглядываясь в серую мглу. Никого. Только тени шевелились в тусклом свете фонарей, извиваясь, словно живые. Но её сердце колотилось, словно знало: он где-то рядом.
Его звали Никита. Высокий, с тёмными, почти чёрными глазами, в которых, казалось, можно утонуть. Они встретились случайно, в маленьком кафе на углу, где Лена, задумавшись, пролила кофе на его белую рубашку. Она смутилась, начала извиняться, но он лишь улыбнулся — мягко, почти слишком нежно.
— Ничего страшного, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Это судьба.
Лена тогда засмеялась, отмахнувшись от его слов. Но что-то в его голосе — низком, с лёгкой хрипотцой — зацепило её. Они разговорились, и через час она уже не могла вспомнить, о чём думала до встречи с ним. Никита был внимателен, остроумен, и его взгляд… Он словно видел её насквозь.
— Ты часто здесь бываешь? — спросил он, вытирая пятно кофе с рубашки.
— Иногда. Люблю их пироги, — ответила Лена, чувствуя, как её щёки теплеют.
— Тогда я тоже их полюблю, — сказал он с улыбкой, от которой её сердце дрогнуло.
С того дня Никита стал частью её жизни. Незаметно, но неотвратимо. Он угадывал её желания с пугающей точностью. Она упомянула, что любит лилии? На следующий день букет ждал её у двери. Сказала, что мечтает о книге, которую не найти в магазинах? Через два дня она лежала на её столе, с закладкой на первой странице. Его забота была как тёплый кокон, но иногда Лене казалось, что он слишком плотный. Словно она не может дышать.
— Ты всегда знаешь, что мне нужно, — сказала она однажды, сидя с ним в кафе. Они пили горячий шоколад, и за окном падал первый снег. — Это… немного странно, Никита.
Он улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то тёмное, как тень, промелькнувшая в глубине колодца.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Лена. Разве это плохо?
Она покачала головой, отгоняя сомнения. Тогда она ещё не понимала, что его забота — не дар, а сеть, которая медленно затягивается.
Никита был мастером прикосновений. Его пальцы, тёплые и уверенные, знали, как разжечь в ней огонь. Однажды ночью, в его квартире, свет был приглушён до мягкого полумрака. В воздухе витал аромат сандала, тяжёлый и одуряющий. Никита стоял близко, так близко, что она чувствовала тепло его тела. Его рука скользнула по её шее, медленно, словно он изучал каждый изгиб.
— Ты такая… живая, — прошептал он, и его голос был как бархат, обволакивающий, но с острыми краями. — Я хочу чувствовать тебя. Всю.
Лена закрыла глаза, поддаваясь. Его пальцы рисовали узоры на её коже, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. Она задрожала, но не от холода. Её тело отзывалось на него, как струны на умелого музыканта, и всё же в глубине души шевельнулся страх. Его прикосновения были слишком точными, слишком… властными. Словно он не просто касался её, а присваивал.
— Никита… — начала она, но он мягко прижал палец к её губам.
— Не говори. Просто чувствуй.
Она подчинилась, растворяясь в его руках. Его движения были медленными, но в них была сила, почти пугающая. Лена чувствовала, как её воля тает, как её тело становится продолжением его желания. Когда всё закончилось, и они лежали в темноте, она не могла избавиться от ощущения, что отдала ему больше, чем хотела. Её кожа горела там, где он касался, но в груди росла пустота.
— Ты в порядке? — спросил он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась настороженность.
— Да… Просто устала, — солгала она, отворачиваясь.
Он провёл рукой по её волосам, и Лена невольно напряглась. Его прикосновение, ещё недавно желанное, теперь казалось… чужим.
Шло время, и Никита становился всё более навязчивым. Он появлялся там, где его не ждали: у её офиса, в парке, где она гуляла с подругами, даже у дома её родителей за городом. Лена пыталась отшутиться, но его улыбка больше не казалась тёплой.
— Как ты оказался здесь? — спросила она однажды, встретив его у своего подъезда. Было поздно, и улица тонула в темноте, лишь фонарь мигал, отбрасывая зловещие тени.
— Просто проходил мимо, — ответил он, но его глаза говорили иное. — Хотел убедиться, что ты в порядке.
— Никита, мне не нужно, чтобы ты… следил за мной.
Он шагнул ближе, и Лена невольно отступила. Её спина упёрлась в холодную стену подъезда.
— Я не слежу, Лена. Я забочусь. Разве ты не видишь?
Его голос был мягким, но в нём звенела сталь. Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она пробормотала что-то о усталости и поспешила домой, но его взгляд преследовал её даже за закрытой дверью.
— Ты в порядке? — спросила её подруга Маша на следующий день, заметив тени под глазами Лены.
— Да, просто… Никита. Он… слишком много внимания, — призналась Лена, теребя рукав свитера.
— Слушай, это ненормально, — нахмурилась Маша. — Тебе нужно поставить границы.
Лена кивнула, но в глубине души знала: границы с Никитой не работают.
Она начала отдаляться. Реже отвечала на звонки, избегала встреч. Но Никита не отступал. Её телефон разрывался от его сообщений: «Где ты?», «Почему не отвечаешь?», «Ты нужна мне». Каждое слово было как удар, как напоминание, что он не отпустит. Однажды, вернувшись домой, она нашла записку, засунутую под дверь. Буквы были выведены аккуратно, почти каллиграфически: «Ты моя. Всегда». Лена задрожала, скомкала бумажку и выбросила её, но страх уже пустил корни в её душе.
— Это он, да? — спросила Маша, когда Лена рассказала о записке. Они сидели в её квартире, и за окном завывал ветер.
— Я не знаю, что делать, — призналась Лена, её голос дрожал. — Он везде.
— Тебе нужно уехать. Хотя бы на время, — сказала Маша, сжимая её руку.
— А если он найдёт меня?
Маша молчала. Она не знала ответа.
Решение расстаться зрело медленно, но неизбежно. Лена боялась его реакции, но жить под этим гнётом становилось невыносимо. Она предложила встретиться в парке — нейтральное место, где она чувствовала себя чуть безопаснее. Голые ветви деревьев тянулись к серому небу, словно мёртвые пальцы. Никита пришёл вовремя, как всегда. Его пальто колыхалось на ветру, а глаза… Они были пустыми, как бездонные колодцы.
— Никита, нам нужно поговорить, — начала Лена, стараясь держать голос ровным.
Он молчал, глядя на неё. Её слова казались ей самой неуклюжими, но она продолжила:
— Я не могу так больше. Нам нужно расстаться.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. Потом он заговорил, тихо, почти шёпотом:
— Ты не понимаешь, Лена. Ты не можешь уйти.
— Никита, пожалуйста. Это мой выбор.
Он шагнул к ней, и Лена невольно отступила. Хруст гравия под его ботинками звучал как выстрелы.
— Твой выбор? — Его голос стал резче. — Ты думаешь, я позволю тебе просто взять и исчезнуть? Ты — часть меня.
Его слова ударили, как хлыст. Лена развернулась и пошла прочь, чувствуя, как его взгляд прожигает её спину. Она не оглянулась, но слышала, как он что-то пробормотал — низко, почти неразборчиво. Это было не слово, а звук, от которого кровь застыла в жилах.
— Лена, — окликнул он, и его голос был как нож, вонзающийся в тишину. — Ты пожалеешь.
Она ускорила шаг, почти побежала. Только оказавшись дома, за запертой дверью, она позволила себе заплакать.
Дома Лена проверила все замки, но чувство безопасности не пришло. Сон не шёл. Ей мерещились шаги за окном, шорохи в коридоре. Она включила свет, но тени на стенах казались живыми, извивающимися, как змеи. На следующий день она заметила, что пропала её заколка для волос — серебряная, с маленьким цветком. Через день исчез шарф, который она оставила на вешалке. Мелочи, но Лена знала: это он. Никита забирал её вещи, её жизнь, по кусочкам.
— Это не случайность, — сказала она Маше по телефону, её голос дрожал. — Он делает это специально.
— Лен, тебе нужно в полицию, — ответила Маша, но в её тоне была неуверенность.
— У меня нет доказательств. Записка? Пропавшие вещи? Они скажут, что я параноик.
— Тогда… Я не знаю. Может, смена замков?
Лена согласилась, но знала: замки не помогут.
А потом начались кошмары. В них она видела себя, но не себя — куклу, сшитую из грубой ткани, с пустыми глазами. Её руки и ноги дёргались, словно кто-то тянул за невидимые нити. Она пыталась кричать, но из горла вырывался только хрип. Просыпаясь, Лена хватала воздух, чувствуя боль в груди, будто кто-то сжимал её сердце.
— Это просто сны, — шептала она себе, но голос дрожал.
Однажды утром она нашла на подушке несколько длинных чёрных ниток. Её волосы. Она закричала, но звук застрял в горле, как в тех кошмарах. Лена выбросила нитки, но ощущение, что кто-то был в её комнате, не отпускало. Она проверила окна — закрыты. Дверь — заперта. Но страх рос, как плесень, проникая в каждую клетку.
— Ты выглядишь ужасно, — сказала Маша, когда они встретились через неделю. — Что происходит?
Лена рассказала о нитках, о снах, о чувстве, что Никита всё ещё рядом.
— Это ненормально, Лен. Тебе нужна помощь. Может, психолог?
— Это не в моей голове, — огрызнулась Лена. — Это он.
Маша посмотрела на неё с жалостью, и Лена поняла: подруга ей не верит.
Никита исчез. Не звонил, не писал, не появлялся. Подруги говорили, что видели его в другом городе, но Лена не верила. Он был где-то рядом — она чувствовала это кожей. Зеркала в её квартире начали трескаться, сначала едва заметно, потом всё сильнее. По ночам она слышала шёпот — её имя, произнесённое его голосом, низким и тянущим, как заклинание.
— Лена… Лена…
Она проверяла окна, двери, но всё было заперто. А шёпот не умолкал. Лена перестала включать свет, боясь увидеть своё отражение. Её глаза в зеркале казались чужими, пустыми.
— Я схожу с ума, — прошептала она однажды, сидя в темноте.
Но это была не она. Это был он.
Однажды, возвращаясь домой, она нашла на пороге свёрток. Маленький, завёрнутый в грубую мешковину. Лена замерла, её пальцы дрожали, но она всё же развернула ткань. Внутри лежала кукла. Грубая, сшитая из лоскутов, с лицом, нарисованным углём. Но Лена узнала себя — в изгибе губ, в нитях, что заменяли волосы. В груди куклы торчала длинная ржавая игла, прямо там, где должно быть сердце.
— Боже… — прошептала она, роняя свёрток.
Кукла упала на пол, и Лена услышала звук — тихий, но отчётливый. Смех. Его смех. Она захлопнула дверь, задыхаясь от ужаса. Хотела выбросить куклу, сжечь, но не могла. Что-то в ней притягивало, как магнит. Лена спрятала её в ящик комода, но той же ночью услышала шорох. Ящик был открыт. Кукла лежала на полу, а её нарисованные глаза, казалось, следили за каждым движением.
— Это не реально, — шептала Лена, прижимая ладони к вискам. — Это не может быть реально.
Но утром она нашла ещё одну иглу — в своей подушке. Тонкую, почти невидимую, но острую, как лезвие. Лена закричала, бросила подушку в угол и выбежала из квартиры. Она не знала, куда идёт, но оставаться там было невозможно.
Лена рассказала всё Маше, умолчав только о самых жутких деталях. Они сидели в кафе, и Лена теребила салфетку, пока та не превратилась в клочья.
— Лен, он псих, — сказала Маша, её глаза были полны тревоги. — Тебе нужно в полицию.
— У меня нет доказательств, Маш. Они не поверят.
— Тогда уезжай. Прямо сейчас. Я помогу с деньгами.
Лена покачала головой. Она знала: Никита найдёт её. Он всегда находил.
— Я не могу бежать вечно, — прошептала она.
Маша сжала её руку, но её тепло не могло прогнать холод, который поселился в груди Лены.
Никита не просто исчез. В подвале заброшенного дома на окраине города он создал алтарь. Стены были увешаны её фотографиями — сотни снимков, сделанных тайком. Лена на улице, в кафе, у окна своей квартиры. Её украденные вещи лежали в центре: заколка, шарф, даже прядь волос, которую он срезал, пока она спала. В центре алтаря стояла кукла — точная копия той, что Лена нашла. Никита шептал слова, которых не должен был знать, втыкая иглы в ткань. Каждое его движение отзывалось в Лене — болью, страхом, чувством, что её душа растворяется.
— Ты не уйдёшь, — бормотал он, глядя на куклу. — Ты моя.
Его пальцы дрожали, но не от страха — от возбуждения. Он чувствовал её, даже будучи так далеко. Её страх, её боль. Это было как наркотик, и он хотел большего.
— Скоро, Лена, — прошептал он, втыкая новую иглу в куклу. — Скоро ты будешь здесь.
Лена перестала спать. Её глаза покраснели, кожа стала бледной, как у призрака. Она боялась засыпать, потому что в снах он был ближе. В одном из кошмаров она видела, как кукла оживает. Её лоскутные руки тянулись к Лене, а голос — его голос — говорил из пустого рта:
— Ты не можешь убежать. Я в тебе.
Она проснулась с криком, чувствуя, как что-то сдавливает горло. На шее остались красные следы, словно от пальцев. Лена побежала к зеркалу, но отражение дрогнуло. Её лицо было её, но глаза… Они были пустыми, как у куклы.
— Я схожу с ума, — прошептала она, но голос дрожал.
Она решила бороться. Пошла к старой знакомой, которую звали Вера — женщине, что знала о травах, знаках и прочем, о чём Лена никогда не думала всерьёз. Вера жила на окраине, в маленьком доме, окружённом зарослями шиповника.
— Расскажи всё, — сказала Вера, её голос был низким, как шёпот ветра.
Лена рассказала — о Никите, о записке, о кукле. Её руки дрожали, а слова путались.
— Это не просто страх, — сказала Вера, выслушав. — То, что ты описываешь… Это старая магия. Тёмная. Он привязал тебя.
— Привязал? — Лена сжала кулаки. — Как? Куклой?
Вера кивнула, её лицо было мрачным.
— Он забрал часть тебя. Волосы, вещи… Может, даже кровь. Пока кукла цела, он владеет тобой.
— Что мне делать? — Голос Лены сорвался.
— Найди куклу. Уничтожь её. Но будь осторожна. Он почувствует.
Лена ушла от Веры с ножом в сумке и решимостью в сердце. Она вернётся домой и сожжёт куклу, чего бы это ни стоило.
Но дома куклы не было. Лена открыла ящик — пусто. Она обыскала всю квартиру, заглядывая в каждый угол, но кукла исчезла. Вместо неё на столе лежала новая записка: «Ты не спрячешься». Буквы были неровными, словно писавший торопился. Или злился.
— Нет… — прошептала Лена, отступая.
Шёпот вернулся той же ночью. Он был не снаружи, а внутри — в её голове.
— Лена… Ты моя…
Она зажала уши, но голос не умолкал. А потом она почувствовала это — тяжесть в теле, словно кто-то дёрнул за невидимые нити. Её рука сама потянулась к ножу, лежащему на столе. Лена закричала, пытаясь остановиться, но пальцы сжали рукоять.
— Нет! — Она бросила нож, и он с лязгом упал на пол.
За окном раздался смех — низкий, знакомый. Лена замерла, её дыхание стало рваным. Дверь её квартиры заскрипела, медленно открываясь. Она попятилась, но ноги не слушались. В темноте коридора появился силуэт. Высокий, неподвижный. Его глаза блестели, как у зверя.
— Ты думала, что можешь уйти? — сказал Никита, и его голос был как лезвие, разрезающее тишину. — Ты ошибаешься.
Лена хотела закричать, но её горло сжалось. Она чувствовала, как нити затягиваются всё сильнее, тянут её к нему. Кукла лежала у его ног — та самая, с иглой в груди. Никита улыбнулся, и в его улыбке не было ничего человеческого.
— Теперь ты будешь со мной, — сказал он, делая шаг вперёд. — Навсегда.
Лена отступила, но спина упёрлась в стену. Её пальцы нащупали что-то холодное — нож, который она уронила. Она сжала его, но рука дрожала. Никита наклонился к ней, его дыхание обожгло её кожу.
— Брось это, Лена, — прошептал он. — Ты не можешь мне навредить.
Её взгляд упал на куклу. Игла в её груди блестела в тусклом свете. Лена знала, что у неё мало времени. Она должна уничтожить куклу. Или потерять себя.
— Я не твоя, — выдохнула она, и её голос был слабым, но твёрдым.
Никита рассмеялся, но в его смехе была ярость.
— Ты ошибаешься, — сказал он, протягивая руку.
Лена сжала нож сильнее. Она не знала, хватит ли у неё сил. Но она знала одно: она будет бороться. Даже если это её последний бой.