В детстве, зимой, я очень любил прибегать к своим бабушке и дедушке, Евдокии Григорьевне и Филиппу Ивановичу, в гости, с ночёвкой. Первым делом, я шёл на летнюю кухню, которая в зимнее время была дедушкиной столярной мастерской и допоздна вошкался с ним рядом. Там всегда было жарко натоплено, а я просто обожал печное тепло в доме - настоящее домашнее тепло, до сих пор ассоциирующееся у меня с невероятным уютом и негой.
Иногда, дедушка давал мне какие-то незатейливые задания, просил подсобить - что-то подать, принести или придержать, но, в основном, я брал, с его разрешения, какие-нибудь обрезки древесины и мастерил из них немудренные игрушки. В углу кухни всегда лежала большая куча опилок и кудрявой стружки, в которой я и играл, потом, своими самодельными тракторами и машинками.
Время от времени он окликал меня, просил подойти, объяснял, как правильно обращаться с деревом или инструментом, которого у него был целый настенный шкаф. Затем, личным примером, показывал, как это выглядит наяву - брал доску и говорил: - «Смотри, видишь, куда идут волокна? Это - по ходу. Так дерево росло, значит, так и строгать нужно, а не наоборот. Наоборот - это «против шерсти». Запомни!» Потом, на верстаке, зажимал её в тиски должным образом и начинал строгать.
Наблюдать подобное зрелище можно было часами. Белокурые завитушки серпантинами разлетались в разные стороны из-под острого рубанка в умелых руках. Душистый аромат этих стружек стоял в столярке всю зиму и был бесподобно шикарен.
Часто он говорил: - «Для столяра, лучшее дерево - это липа, потому, что липа самая мягкая!» И это произносилось с такой любовью и так бархатно, что я ни капельки не сомневался в том, что дедушка точно знает, о чём говорит. Ни разу, я не видел это милое дерево, однако влюбился в него по самые уши! Казалось, настолько мягкая эта липа и жёлтая, будто масло из ручной маслобойки - бери и намазывай ею хлеб.
Закончив мужские дела и беседы, уставшие, но довольные собой, мы уходили в дом, где нас уже дожидалась бабушка и ужин. Занавески на окнах были задёрнуты, на кухне топилась обычная печь, рядом сушилась мокрая обувь, а на краю стоял таз с тёплой водой, чтобы вымыть перед трапезой руки. Всё было обыкновенно и просто, уютно и гармонично, как может быть только у бабушки с дедушкой!
Зачастую, на ужин готовилась просто картошка в «мундирах», к ней ставилась чашечка холодца или рулет, сделанный из брюшины, или селёдка с какой-нибудь солониной, посыпанная колечками лука и политая подсолнечным маслом. Конечно же, чай и краюхи домашнего хлеба, которые я очень любил макать в мёд и запивать холодненьким молочком.
Кушали не спеша, разговаривали о делах, о семье, о моей успеваемости в школе, о погоде и о том, что нужно бы сделать завтра, а больше и поговорить-то не о чем было.
После ужина, я всегда стеснялся и долго не решался спросить у бабушки одну вещь… Однако, насмелившись и пересилив боязнь, я подходил к ней и с большим волнением говорил: - «А можно, я посплю сегодня на русской печке?»
Мне кажется, она всегда знала, что я обязательно это спрошу, но никогда не предлагала мне сделать это первая - всегда ждала, наблюдая за моими терзаниями. Возможно, она была права. Так, я тренировал свой характер или его тренировала во мне бабушка.
Она могла и не разрешить! Такое бывало редко, но причину отказа я никогда не спрашивал. Да, и не было тогда заведено перечить старшим, ныть, дуться и обижаться, и уж тем более предъявлять претензии. Если старшие говорили: - «Нет!» - это значило «Нет!» - буквально, железно и окончательно, без каких-либо вариантов. К старшим вообще относились вежливо и уважительно, а обращались к ним только на Вы.
Но если бабушка всё-таки разрешала - я был самым счастливым человеком в мире. Ведь, если честно, и ради этого тоже я приходил к ним именно с ночевой. Не могу даже выразить тот восторг, блаженство и ту любовь, которой я любил тепло русской печи, тот сон безмятежный и тот уют, который теплится внутри меня, по сей день. Догадывалась ли об этом бабушка – мне, конечно, не ведомо, ведь я ей об этом никогда не рассказывал, да и она обыденно, никогда меня об этом тоже не спрашивала.
Моя супруга, в детстве, тоже прибегала ночевать к своей бабушке. Ради интереса, я спросил у неё: - «Почему?» - и буквально подпрыгнул от неожиданного ответа - «Мне очень нравилось спать в её доме на русской печке»
На печке хранилась огромная куча перин, а также подушек и одеял из тех же перьев. Богатство лежало аккуратными стопками и периодически снималось вниз, когда к бабушке приезжали дети и внуки. Тогда, всё быстренько стелилось на пол, чтобы разместить гостей для отдыха и ночлега.
Раскладывать постельное и спать на полу, было общепринятым явлением в тогдашние времена. Никто этого не чурался, не удивлялся и не возникал. Так укладывали и своих, и чужих, и гостей, и всех подряд - и это было нормально. «В тесноте да не в обиде» - говорили тогда.
Я знал, что разбрасывать и расталкивать уложенные постельные принадлежности было нельзя. Поэтому, с большим предвкушением, сначала я вскарабкивался на печь, а потом лез аккуратно, на самый верх этой перьевой стопы и оказывался под самым потолком. Потом, падал на неё и проваливался в невероятно мягкое ложе. Делал себе уютное гнёздышко, лежал в нём довольный и наблюдал, что происходит вокруг.
Там же, на печке, всегда лежала наволочка с сухарями домашнего хлеба. Они так бесподобно пахли! Тихо-тихо я доставал оттуда самые вкусные, душистые да поджаренные и грыз, стараясь не привлекать внимания, и так, незаметно для всех, засыпал, как в колыбельке младенец, держа в кулачке аппетитное лакомство. Иногда, мне кажется, я даже не переворачивался на бок. Так сладко и безмятежно, отрешённо и самозабвенно, мне спалось только у бабушки, на русской, натопленной печи!
Просыпался я рано, но очень любил ещё немного поваляться под тёплым одеялом, прислушиваясь к утренним звукам, и внимательно рассматривая безумно красивые узоры на оконном стекле. Занавески были уже раздвинуты и лучи утреннего солнца лили розоватый свет на белоснежные перья и рифы, нарисованные морозной кистью. От этого кружевной пейзаж вспыхивал яркими блёстками, горел и переливался искрами зимнего серебра.
По звукам, доносившимся из кухни, было ясно, что это бабушка. Я прислушивался и старался понять, чем же она занята. Не догадаться было невозможно - запахом теста был наполнен весь дом. Мне очень нравился этот запах, очень нравилось вдыхать его полной грудью и задерживать внутри на какое-то время.
Я продолжал лежать в своём домике слушать и наблюдать дальше. Вот закипел самовар, вот она взяла ложку, вот зачерпнула ковшом из ведра ключевой воды. Скрипнула дверь самодельного кухонного стола, сделанного руками дедушки, и она достала из него сухие яблоки и ступку. Вот взяла сито и сеет муку, а теперь, по характерным звукам, стало понятно, что бабушка месит тесто. Вот этого чуда, я точно не мог пропустить!
Я высовывался и заворожённо смотрел на несомненное волшебство. Добрые руки бабушки, по локоть тонули в воздушной сдобе, старательно и с любовью вкладывая себя, и душу, в будущий хлеб. Наверное, поэтому он и был таким вкусным! Поэтому и давал тот пленительный аромат из трубы, который стелился на всю округу. Теста было много, целая деревянная кадка, а это значило, что вместе с хлебом бабушка будет печь и пирожки с яблоками.
Мне было очень интересно наблюдать за ней. Убрав под косынку седые пряди, она занималась делами ладно и складно, стараясь не греметь и не ёрзать, чтобы не разбудить случайными скрипами спящего гостя.
Потом, на улице слышался топот ног, и я узнавал в нём хозяина-дедушку. Как и бабушка, он тоже вставал ни свет, ни заря и, спозаранку, уже успевал переделать по дому кучу всяческих дел.
Он всегда топотал на крыльце, чтобы стряхнуть снег со своих валенок-самокатов. Хлопала дверь и дедушка появлялся с охапкой дров. Как обычно, бросал их к печи, брал пустое ведро под уголь и снова выходил на улицу. Погодя, возвращался уже с полным, и начинал растапливать печь. Первым делом, открывал кружки и принимался шуровать кочергой золу. Бабушка тут же журила его, чтобы он вёл себя тише, а то разбудит любимого внука. Тогда я, чтобы заступиться за дедушку громко произносил из своего гнёздышка: - «Доброе утро! А я уже не сплю»
- «Доброе, доброе!» - отвечали они. - Ну что, выспался? Давай, умывайся и будем завтракать.
Я наводил за собой порядок. Заправлял и укладывал всё, как было, и спускался вниз. Тем временем, в доме топились уже обе печки. Обычная - нагревала комнату для опары и теста, а русская - нагревалась сама, чтобы печь хлеб и всевозможную выпечку. Слышался характерный гул, потрескивание дров и щёлканье искрами, слегка ощущался древесный дымок, который, смешавшись с запахом сдобы, превращался в изысканный аромат, до сих пор, ассоциирующийся у меня исключительно с детством.
Бабушка, между делом, нагревала в тазу нам тёплой воды. Умывшись и вымыв руки, мы усаживались за стол. Там уже стоял большой самовар, мёд и топлёное масло, а также свежие жареные лепёшки. На горячей плите, в сковородке, скворчала домашняя колбаса или кровянка. Зачастую, туда же, крошился лук, и бились куриные яйца, а потом, шипящую сковороду ставили прямо на стол и начинали трапезничать.
За столом не обсуждали политику, правительство и международные дрязги, цены и прочую дребедень… Нет, все просто обыденно завтракали, спокойно попивая чай и наслаждаясь процессом.
- Нужно наносить воды в баню, и растопить её после обеда - говорил дедушка.
- А я, тогда, сварю овощи на винегрет. Кумовья мыться придут, нужно что-то к столу приготовить - говорила бабушка. Вот такие были беседы…
Позавтракав, дедушка отправлялся в свою столярку, а бабушка продолжала заниматься тестом. Я же выходил на улицу, хватал добротную деревянную лопату и, пыхтя и потея, чистил дорожки и двор от выпавшего за ночь снега. Потом, с вёдрами мчался в ключ и натаскивал в баню воды, приносил дров, долбил в арыке замёрзшую прорубь, чтобы поить коров, спрашивал: - «Что сделать ещё?» и, переделав задания, собирался домой.
Они всегда оставляли меня, дожидаться свежую выпечку - горячих пирожков и плюшек с сахаром, которые я очень любил, но мне уже не терпелось домой. Надев коньки, я нёсся на них со всех ног на свой Тракт (улицу)
По деревне гудели паяльные лампы и пахло смолёной щетиной, из труб веяло ароматами хлеба и колбасы, а во дворах, на верёвках, висело замёрзшее стираное бельё. Топились печки, дымились трубы. На каждой горке толпилась уйма разновозрастной детворы. Все катались на санках, валенках и коньках, паровозом, наперегонки. Стоял задорный гомон и смех. У всех было отличное настроение, румяные щёки и красные носы, но я не задерживался нигде. Я мчался на любимый Тракт, к своим пацанам и друзьям, которым я был всегда рад, и без которых не мог обойтись ни одного единого дня.
Спасибо за прочтение. С удовольствием читайте другие рассказы на моём канале.