Октябрь 1793 года. Париж затянут в серый дым осени и тревоги. Мосты через Сену облеплены людьми в красных фригийских колпаках. Они не кричат, только смотрят — туда, где гремят телеги с заключёнными. У набережной стоит тюрьма Консьержери. Каменное здание, когда-то служившее дворцовой службой, теперь — преддверие площади Революции.
В одной из камер, внизу, почти без света и уединения, с середины августа содержится женщина, которой недавно подчинялись сотни. Теперь её зовут «вдовой Капет».
Мария-Антуанетта появилась на свет в Вене в 1755 году. Её выдали за французского дофина, когда ей было всего четырнадцать. В Версале она жила среди шёлков, фарфора и этикета — в мире, где важнее всего были маскарад и запах духов. Для простых парижан — чужая. Для двора — австрийка.
Когда в 1789 году вспыхнула революция, Версаль опустел. Толпа ворвалась во дворец, и семья была вынуждена переехать в Париж. Затем — неудачная попытка бегства в Варенн. Арест. Тампль. Изоляция.
Но настоящим концом стала не потеря трона, а момент, когда её разлучили с детьми. В августе 1793 года её перевели из Тампля в Консьержери. С тех пор дни стали одинаковыми: короткие прогулки по коридору, наблюдение тюремщицы, серый хлеб, вода. Из окна — ничего, кроме стены.
14 октября её вызвали в суд. Это был Революционный трибунал. Обвинения были написаны заранее: шпионаж в пользу Австрии, заговор против республики, аморальность. Среди обвинений — даже надуманное утверждение, что она развращала своего сына.
Свидетели читали заготовленные тексты. Когда зачитали инцест, зал затих. Мария-Антуанетта, выслушав обвинение, встала и сказала:
«Я апеллирую к каждой матери, что может меня слышать».
Это был не крик. Это было последнее, что прозвучало как голос из Версаля.
Суд длился два дня. Её признали виновной. Приговор — смерть. Ни Людовик, ни дети не могли быть свидетелями. Она провела последнюю ночь в камере, где ей дали бумагу и перо. Написала письмо своей золовке, мадам Элизабет. Бумага сохранилась. Последние строки — как тихий разговор:
«Прощай, добрая и нежная сестра. Подумай обо мне. Я умираю с чистой совестью и с убеждением в вашей любви».
16 октября 1793 года. Утро. Париж ещё не проснулся, но телега уже ждёт. Её ведут через весь город. Без вуали, без кареты. В простой белой сорочке, волосы обрезаны. Она едет в той же телеге, что везла Людовика XVI девять месяцев назад.
У площади Революции — толпа. Больше смотрят, чем кричат. Она поднимается на эшафот сама. В момент, когда наступает на ногу палача Самсона, говорит:
«Простите, месье. Я не нарочно».
Лезвие падает. Тело похоронили без имени — под вечер, на кладбище Мадлен
Когда ей было 37, жизнь оборвалась. Франция больше не имела королев. Та, кого называли «австрийской волчицей», «расточительницей» и «развратницей», умерла спокойно, почти величественно. Не как королева — как человек, у которого отобрали всё, кроме лица.
И этим лицом — спокойным, уставшим, без косметики — она вошла в историю. Не как мода, не как символ Версаля. А как знак конца целого мира.
Понравилось? Тогда не тормози — садись в Машину времени, подписывайся на канал и путешествуй по самым увлекательным страницам истории!