Я всю жизнь прожил в этой глуши. Деревня наша небольшая, да что там говорить – почти пустая. Молодёжь давно уехала в города, остались лишь старики да пара-тройка семей, которым, видимо, и вовсе некуда податься. Дома вокруг ветшают, крыши проваливаются, а сорняки пробиваются сквозь гнилые доски старых заборов. Вечерами, когда ветер гуляет по улицам, создаётся ощущение, будто сама деревня стонет от старости и одиночества.
Но мне здесь хорошо. Это мой дом, мой воздух, мой лес. Тут я родился, тут, видимо, и закончу свои дни. Городская суета мне чужда, хоть и звал меня туда не раз единственный близкий человек – моя дочка. Она уехала ещё молоденькой, нашла себе хорошего мужа, родила мне внучку. Звали меня к себе, но я отказался. Да и в гости дочь приезжала редко, раз-два в год, и то на пару дней. Дочка всё говорила, что в деревне делать нечего, скучно, грязно. «Ты, пап, сюда переезжай, а мы тебя в городе обустроим». Но мне было страшно оставить хозяйство, и сам я привык к этой тишине, к этому неспешному укладу.
О внучке я знал только из разговоров да по фотографиям. Она уже ходила в школу, хорошо училась, была смышлёной и любознательной девочкой. Я много раз просил дочку привезти Алёнку ко мне, чтобы показать ей наши края, научить разжигать костер, походить по лесу, собирать грибы и ягоды. Но дочка всё отмахивалась – «Некогда нам, пап, да и что ребёнку там делать?»
Недавно мы с ней повздорили. Они собирались всей семьёй на юг, и я снова предложил заехать ко мне хотя бы на пару дней. Дочка раздражённо отказалась – «Ну что мы будем по этим глухоманям колесить? Нам и так дел невпроворот». Разговор закончился на неприятной ноте, но я уже привык, что молодые всё делают по-своему, не особо интересуясь моим мнением.
На следующее утро они уехали на море. Я же, как обычно, занялся хозяйством. Век мой уже не тот, многое даётся с трудом, но тут по-другому нельзя. В деревне, если хорошо не поработаешь, не поешь.
Когда пришёл вечер, я, уставший, лёг спать, но глубоко ночью меня разбудил телефонный звонок. В темноте я нащупал старый мобильник и поднёс его к уху. Уже в ту секунду, когда услышал чужой голос, сердце сжалось.
– Василий Николаевич Тихонов – это вы? – спросил незнакомый человек на том конце провода.
– Да, это я. Кто говорит? – ответил я, чувствуя, как внутри поднимается холод.
– Это вас из областной больницы беспокоят, – произнёс мужчина грузным, сочувствующим голосом. – Сегодня ночью ваша дочь и её муж попали в автокатастрофу. Мы доставили их в больницу, но было уже поздно. Мне очень жаль...
Я не поверил своим ушам.
– Вы, может быть, что-то путаете? – голос у меня дрогнул.
– Нет, к сожалению, это так, – подтвердил неизвестный собеседник.
На мгновение я застыл, словно весь мир вокруг меня рухнул в бездонную пропасть. Но тут же вспомнил о внучке.
– В машине была моя внучка... Что с ней? Она жива? – выдохнул я, почти не слыша себя.
– Да, девочка жива, – ответили мне. – По счастливой случайности она отделалась лёгкими ушибами и сильным шоком. Сейчас она в больнице под присмотром врачей.
Я крепко сжал телефон, едва держась на ногах.
– Я должен её забрать. Диктуйте адрес.
Дрожащей рукой я записал его прямо у себя на ладони. Бросив телефон, я сел на кровать, уставился в пустоту. Слёзы подступили к глазам, а в груди пульсировала боль. Совсем недавно мы говорили с дочкой, пусть и не в самых приятных тонах, а теперь её уже нет.
Я медленно поднялся и начал собираться. Всё внутри меня сжималось в мучительной боли и тревоге. Одна мысль звенела в голове: «Теперь внучка осталась одна...»
***
Я попросил моего старого товарища Бориса довезти меня до больницы. Путь был не близок, дорога разбитая, местами лужи после недавнего дождя превращались в целые озёра. Борька молчал, только иногда тяжело вздыхал, а я смотрел в окно, даже не замечая пейзажей за стеклом. Голова была пустая, как будто все мысли застыли в одном единственном моменте: я еду на опознание собственной дочери.
Когда мы прибыли, меня провели в морг. Запах больницы ударил в нос – это смесь лекарств, хлорки и чего-то тягуче-непонятного – . В душе поднялась волна отвращения и страха. Я не хотел этого делать. Не хотел видеть её такой. Но выбора не было. Когда накрытое белой тканью тело открыли передо мной, ноги будто приросли к полу.
Она... Это была она. Моё сердце на мгновение замерло, а потом отдалось глухой болью. Лицо в синяках, тело переломано, холодная неподвижность. Я не помню, как именно смотрел на неё, как дышал, как двигался. Врачи говорили что-то, объясняли, но я не слышал. Автомобиль, который выехал на встречную полосу, авария... Какая теперь разница? Её уже нет...
Говорят, родители не должны хоронить своих детей. И я согласен. Это противоестественно. Я не знал, выдержит ли моё сердце этот удар. Тогда, в морге, я понял одно: у меня осталась внучка. И я не позволю ей попасть в детдом. Она не заслуживает такой судьбы. Она слишком добрая, слишком светлая, её там сломают. Как бы тяжело мне ни было, я должен взять её к себе.
На похоронах я едва стоял на ногах. Людей собралось немного, в основном коллеги дочери, несколько её подруг, и знакомых мужа. Они смотрели на меня с жалостью, говорили слова соболезнования, но я их не слушал. Я стоял у гроба, смотрел на неё, на зятя, и не мог поверить, что это происходит со мной. На кладбище было холодно, ветер пронизывал до костей. Я держал внучку за руку, а она дрожала не то от холода, не то от боли. Я наклонился и тихо сказал ей: "Теперь у нас есть только мы. Я всегда буду рядом."
Когда всё закончилось, мы с Алёнкой уехали ко мне в деревню. Она не говорила ничего. Просто сидела в машине, прижимаясь ко мне. В дороге она уснула, а я смотрел на её маленькое, уставшее личико и думал, что должен сделать всё, чтобы защитить её.
В первые недели она только и делала, что плакала. Днём, ночью, просто сидя у окна. Я пытался её утешить, отвлечь, но что я мог сказать? Что всё будет хорошо? Не будет. Мы оба это знали. Я не мог заменить ей родителей, но мог хотя бы стать тем, кто не даст ей упасть в бездну одиночества.
Я рассказывал ей истории из своей жизни. Показывал наш лес. Говорил, что он волшебный, что если попросить его о помощи, он обязательно поможет. Она слушала внимательно, словно старалась ухватиться за что-то, что могло её поддержать. Однажды, спустя несколько недель после похорон, она вдруг спросила: "Дедушка, а правда лес может дать силу?" Я кивнул. "Если попросить с чистым сердцем." В тот вечер она впервые за долгое время заснула спокойно.
Проблема со школой встала остро. Я не мог Алёнку туда возить, да и она была слишком подавлена, чтобы ходить в класс, полный незнакомых детей. Я договорился со школой о домашнем обучении. Пока мы не придём в себя. Я был человеком начитанным, учился хорошо, и мог заниматься с ней сам. Внучка быстро втянулась, даже радовалась. Однажды сказала: "Ты объясняешь лучше, чем учителя." Мне было приятно. Хоть в чём-то я мог быть ей полезен.
Так и жили. Навёрстывали упущенное время. Ведь раньше её мама не хотела привозить её ко мне. А теперь... Теперь я был для Алёнушки единственным родным человеком.
Шли месяцы. Это были тихие, печальные, но в то же время уютные месяцы. Мы стали семьёй. Настоящей.
***
Наступила зима. В наших краях зима довольно суровая. Снег ложится толстым покрывалом, укутывает крыши домов, скрипит под ногами, а мороз встаёт стеной, от которой немеют пальцы и щёки. Но во всём этом была и своя красота. Вечерами, когда солнце опускалось за лес, снег искрился под лунным светом, а в доме потрескивали поленья в печи, наполняя воздух запахом горящего дерева и уюта.
Я заранее запасся дровами, мешками муки, крупами, консервами, картошкой и тёплыми вещами для внучки.
Алёнка радовалась снегу, как будто увидела чудо. В городе у неё никогда не было возможности по-настоящему насладиться зимой – там только вечная слякоть, серые дворы и редкие неопрятные сугробы, которые быстро превращаются в грязную кашу. А здесь – просторы, искристый снег, морозный воздух, чистый и бодрящий.
– Дедушка, смотри! – кричала она, увлечённо катаясь в снегу. – Я сделала целую крепость! А вот снеговик! Правда здорово?
Я смотрел на неё и улыбался. Казалось, моя девочка начала оправляться от горя. Дети по-другому переживают потери, они легче отпускают боль, находя радость в настоящем моменте. Но мне… мне было не так просто. Я жил с этой болью каждый день. И только смех внучки приносил мне хоть какое-то облегчение.
Я старался заботиться о ней, как мог, но с каждым днём замечал, что становлюсь слабее. Меня мучила усталость, ноги тяжелели, а временами в груди появлялась давящая боль, но я гнал от себя тревожные мысли. Главное – Алёнка. Главное – чтобы ей было тепло, чтобы она ни в чём не нуждалась.
Но однажды болезнь всё-таки взяла верх. Сначала был просто кашель. Сухой, противный, будто в горле застряли иголки. Потом поднялась температура. Меня бил озноб, тело ломило, но я не мог себе позволить слечь. Нужно было топить печь, кормить внучку, следить за хозяйством. Кто, если не я? Ведь больше у неё никого нет.
Но болезнь не отступала. Я не помню, когда в последний раз так сильно хворал. Иногда Алёнушка наклонялась ко мне, гладила меня по голове и тихо говорила:
– Дедушка, тебе станет лучше. Я же знаю. Просто нужно пить чай с лимоном. Я тебе его сейчас заварю, давай?
Я улыбался, глядя на неё. Какая же она заботливая, маленькая моя. Ей всего семь, а уже приходится думать не о детских играх, а обо мне. Но я знал, что обманываю её. Моё время подходило к концу. Я чувствовал это. Старость и болезнь забирали меня, медленно, но уверенно.
Тогда я понял, что должен решить, что будет с внучкой после меня. Я не мог оставить её одну.
Я начал обзванивать знакомых дочери. Искал, кому бы доверить самое дорогое, что у меня осталось. Большинство людей разводили руками – у кого-то уже были свои дети, кто-то просто не мог взять на себя такую ответственность. Но одна её подруга, Анна, согласилась.
Анна была хорошей женщиной. Несколько раз приезжала ко мне в деревню, привозила кое-что по хозяйству. Я рассказал ей всю правду о своём здоровье, о том, что времени у меня осталось мало. Она сразу согласилась помочь и взять Алёнушку к себе.
Я почувствовал облегчение. Ребёнку будет куда лучше пускай хоть и не в родной, но семье, чем в интернате. Мы договорились, что подготовим все необходимые документы для опеки как можно скорее. Нужно было торопиться. Я уже едва вставал с постели.
***
Я не знал, как сказать ей. Как объяснить, что скоро она снова останется одна, что её ждёт новый дом, новые люди, что мне не суждено быть рядом. Сказать такое семилетнему ребёнку – всё равно что разбить ему сердце. Но я не мог лгать, не мог кормить её пустыми надеждами.
Я решил сказать прямо.
Когда я сел рядом с Алёной и заговорил, она сразу поняла, что дело серьёзное. Когда услышала, что её ждёт новая жизнь, что я уйду, что мы больше не будем вместе, её лицо исказилось от боли. Алёнка вскочила с места, закричала:
– Нет, дедушка, ты не умрёшь! Ты не можешь так поступить! Я не верю в это!
Она сердилась, плакала, топала ногами. Я пытался объяснить, что тётя Аня – хорошая женщина, что она будет заботиться о ней, что ей там будет лучше… Но она не хотела слушать. Убегала в свою комнату, хлопала дверью, пряталась от меня. Ночами я слышал её всхлипы, глухие рыдания под одеялом. А я… Я тоже плакал. Только молча. Я всегда старался держать себя в руках, не показывать слёз, быть для неё опорой. Но теперь… теперь я уже ничего не мог с собой поделать.
Подготовка к опеке прошла быстро. У Ани были связи, поэтому всё оформили без лишней беготни. И вот настал день, когда она должна была приехать за моей внучкой. День, которого я боялся, но который неизбежно приближался.
Я проснулся рано. Тело уже почти не слушалось, каждое движение давалось с трудом. Я, опираясь на стену, медленно пошёл к её комнате, чтобы разбудить. Открыл дверь… а там никого.
Сердце сжалось. Внучка всегда была засоней, вставала позже меня. Я прошёл в кухню – пусто. Только на столе лежала записка, написанная неуверенным детским почерком:
«Не волнуйся, дедушка, за меня. Скоро вернусь. Я пошла попросить силы у леса для тебя. Ты же говорил, что он волшебный, что даёт силу, если попросить. Вот я и попрошу, чтобы ты снова стал здоровым. Тогда мы будем жить вместе, как раньше.»
Я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Она куда ушла? В лес? Одна, да ещё зимой? Я боялся представить, в какую же беду она могла попасть, места-то у нас дикие, я всегда говорил ей, что в лес одной ни в коем случае нельзя. Вот ведь что взбрело в голову с горя.
В панике я схватил бушлат, натянул шапку, повесил на плечо старенькое ружьё и выскочил во двор. Снег ещё не успел замести её следы. Маленькие отпечатки вели в сторону леса. Я пошёл по ним, еле передвигаясь, опираясь на ружьё как на посох. Кашель разрывал грудь, но я шёл не останавливаясь.
Следы вели в глубь чащи. В какой-то момент они оборвались. Будто исчезли. Я остановился, прислушался.
– Алёна! – крикнул я.
Эхо разнесло мой голос по лесу, да и только. Я заметил на снегу её рукавички. Она, наверное, их обронила. Вдруг тишину нарушил детский пронзительный крик
- Деда, деда, я здесь, помоги, мне страшно.
Голос. Тоненький, дрожащий, полный ужаса. Я сразу понял, откуда он доносился. Со стороны реки.
Боль пронзила всё тело, но я побежал. Снег был глубоким, проваливался под ногами, дыхание сбивалось, но я мчался, не обращая внимания на слабость.
Когда добежал до реки, увидел её. Она лежала на льду. А рядом…
Медведь.
Шатун. Молодой, но всё равно опасный. Он склонился над ней, его дыхание клубилось паром в морозном воздухе.
– Деда, помоги! – кричала она, закрывая глаза ладошками.
Я не раздумывал. Навёл ружьё, выстрелил. Затем ещё раз.
Медведь взревел, развернулся и, прихрамывая, скрылся в чаще, оставляя за собой кровавый след. Я бросился к внучке, упал на колени, взял её в охапку.
– Всё хорошо, милая, всё хорошо. Он ушёл, – шептал я, гладя её по голове.
Она не ответила.
Я посмотрел на её лицо. Оно было бледным, губы посинели. Грудь едва вздымалась. И только тогда я увидел кровь.
Кровавые пятна на её куртке. Разорванная ткань. Рваные раны на её животе. Медвежьи когти, видимо, достали её, прежде чем он отступил.
– Господи… – прошептал я.
Я прижал девочку к себе, почувствовал, как тёплая кровь сочится на мои руки.
– Потерпи, зайчонок. Я тебя отнесу домой, позову на помощь. Всё будет хорошо, – говорил я, стараясь сдержать дрожь в голосе.
Но в глубине души я знал – времени у нас мало.
***
Я понимал, что с такими ранениями она вряд ли выживет. Я видел, как кровь капает на тропу , как её дыхание становилось всё реже. Её губы посинели, ресницы дрожали, а крошечные пальцы больше не сжимали мою руку. Я продолжал идти прижимая её крепко к себе.
Я злился. На себя. На мир. На судьбу, что забрала у меня всех, кого я любил. Я дал Алёнке надежду, обещал, что всё будет хорошо, что мы справимся. Но сейчас... сейчас я видел, что надежда была ложью.
Боль внезапно пронзила грудь, обожгла, будто внутри разорвалась раскалённая нить. Ноги подкосились, я рухнул в снег. Я хватал ртом воздух, но его было мало. В лёгких будто вспыхнул пожар. Я знал, что это конец. Сердце сдавалось.
Но я не мог бросить её здесь.
Стиснул зубы, заставил себя подняться.
Я шаг за шагом брёл сквозь снег, оставляя за собой цепочку неровных следов. Всё плыло перед глазами, голова кружилась. Я чувствовал, как из неё уходит жизнь. И точно так же она уходила из меня. Мы оба были обречены.
Бедный ребёнок... Ей было так тяжело смириться со всеми потерями. Она не хотела верить, не могла принять эту тяжесть. Она цеплялась за надежду, бежала в лес, веря, что чудо спасёт меня. Но чудес не бывает. Она не могла спасти меня. А я не смог спасти её.
Почему? Почему забирают нас обоих? Она — юная, светлая, добрая. Ей бы расти, смеяться, жить. А я... я стар, слаб, давно готов к уходу. Почему не только я? Где справедливость?
Я особо не верил в бога, но сейчас был готов поверить во что угодно. Лишь бы случилось чудо. Лишь бы она снова смеялась. Лишь бы прожила ещё один день.
Но чудес не бывает. Видимо, это не про нас.
Деревня показалась впереди. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.
Но внучка уже была холодной.
Я сделал последний шаг, пытаясь позвать кого-нибудь. Открывал рот, но не мог издать ни звука. В груди взорвалась ещё одна волна боли. Теперь уже нестерпимая. Последняя.
Я опустился на колени. Аккуратно, насколько мог, положил девочку на снег. Она лежала так спокойно, будто просто уснула. Такая маленькая. Такая беззащитная.
Я прилёг рядом с ней.
– Прости меня, зайчонок… Прости… – прощался я.
Закрыл глаза… приготовившись к неминуемой смерти.
***
Почему я продолжаю рассказывать вам эту историю? Потому что, несмотря ни на что, я остался жив.
По счастливому стечению обстоятельств нас заметил мой сосед Борис. Он нашёл нас, лежащих в снегу. А неподалёку от деревни случайно оказалась скорая – редкая удача для наших краёв. Они подоспели вовремя. Меня вытащили буквально с того света. Обширный инфаркт, сердце остановилось, но врачи сумели заставить его биться снова.
Чудо ли это? Нет, я так не считаю.
Моя внученька… моя последняя кровиночка погибла. Её ранения были слишком тяжёлыми, врачи сказали, что у неё просто не было шансов. Точно так же, как и у моей единственной дочери. Я остался один. И на мне мой род и закончится.
Так что это не чудо. Для меня выжить – это не спасение, а мучительная ноша. Я не вижу больше в своей жизни ни тепла, ни света. Потери тянутся за мной, не отпуская ни днём, ни ночью. Я засыпаю, слыша их голоса, а просыпаюсь с ощущением, что всё это – просто страшный сон. Но проходит секунда – и я снова осознаю, что это реальность. Что Алёнки больше нет. Что их всех больше нет.
Совсем руки опустились. Я живу как в тумане, без цели, без желания двигаться дальше. Жду, когда придёт моё время. Может быть, тогда, по ту сторону, я снова увижу их. Если, конечно, по ту сторону вообще что-то есть.
И снова думаю о том, что родители не должны хоронить своих детей…
Автор: Сергей Монеткин
Спасибо за прочтение!💜💜💜