Утро в моем доме теперь начинается не с аромата свежесваренного кофе и не с тихого шуршания газеты, которую муж любит пролистать перед работой. Нет. Мое утро начинается с глухого, настойчивого стука в дверь ванной. И с шипения за ней.
· Зой, ну ты скоро?! Мне бриться надо, я на работу опаздываю! – Это Андрей, мой муж. Пытается говорить тихо, но раздражение так и сквозит.
· Да иду я, иду! Чего пристал?! Ребенку зубы почистить спокойно не дадут!
Голос Зои, его дражайшей сестрицы, звенит оскорбленной добродетелью. Как будто это мы к ней в единственную ванную ломимся спозаранку, а не она со своим выводком занимает ее на битый час. Третий месяц пошел этому «гостеванию». «Олечка, ну войди в положение, всего на пару неделек, у них там со съемом накладка вышла, форс-мажор…» – так ворковал Андрей в конце августа. Ага. Форс-мажор длиною в осень.
Я лежала под одеялом в нашей спальне. Последний бастион. Единственное место в квартире, где я еще чувствовала себя хозяйкой, а не прислугой в собственном доме. Слушала эту привычную утреннюю перепалку и ощущала, как внутри тугим узлом сворачивается злость. Глухая, вязкая, как болото. Она теперь всегда со мной.
Наконец дверь ванной щелкнула – Зоя выплыла. Следом протопал ее пятилетний Максимка, вечно ноющий и требующий внимания. Потом прошмыгнул ее благоверный, Валера – тихий, пока дело не доходит до дележа котлет или пульта от телевизора. И только потом – мой Андрей. Когда очередь дойдет до меня, о горячей воде можно будет забыть. Стабильно. Как восход солнца.
«Ну что ты начинаешь, Оль? Они же родня. Надо помочь. Потерпи чуток, все наладится», – эту мантру Андрей повторял каждый раз, когда мое терпение лопалось, и я пыталась намекнуть, что «чуток» как-то неприлично затянулся.
Я выбралась из кровати, накинула халат. На кухне уже вовсю кипела жизнь. Точнее, шипело масло на сковороде. Зоя. Опять жарит свои диетические (ха!) оладьи из кабачков. На моей любимой сковородке с антипригарным покрытием! Которую я холила и лелеяла!
· О, Оленька, доброе утро! – Зоя обернулась, лицо блестит от масла, улыбка до ушей. – А я тут завтрак готовлю. Масюше кашку, нам с Валерочкой оладушки. Тебе положить пару? Или ты опять свой кефирчик будешь дуть?
Этот ее тон… Сладкий, как перезрелая дыня, и такой же фальшивый. С подтекстом: вот я, мол, настоящая женщина, семью кормлю, а ты тут со своим кефирчиком… В моей кухне. Из моих продуктов.
· Спасибо, Зоя, я только кофе, – стараясь, чтобы голос не дрожал, я боком протиснулась к кофеварке. На нашей двенадцатиметровой кухне стало тесно, как в трамвае в час пик. Пять человек – это вам не двое. Особенно когда трое из них живут на птичьих правах, но ведут себя так, будто это их родовое гнездо.
Максимка ковырял ложкой в тарелке, размазывая кашу по столу. Валера, уткнувшись в телефон, методично уничтожал стопку оладий. Андрей пытался изобразить бодрость духа, но получалось скверно – его тоже явно достала эта коммуналка, хоть он и хорохорился.
· Оль, ты мой серый свитер не видела? – спросил он, заглянув на кухню. – В шкафу нет.
· Посмотри на стуле в спальне, ты вчера там бросил, – ответила я, не глядя.
· А, точно… Там теперь Зоины… э-э… вещи лежат. Ладно, поищу.
Зоины вещи. Они теперь были везде. В шкафу в прихожей, в нашем шкафу в спальне (мои вещи сиротливо сгрудились на одной полке), даже в ванной ее косметика и баночки вытеснили мои скромные тюбики. И все это под соусом: «Ну им же некуда положить! Потерпи!».
Терпеть. Я терпела. Сначала – из вежливости и жалости. Потом – ради Андрея, чтобы не портить с ним отношения. Он так просил… Потом – просто по инерции. Но запас терпения – он не бесконечный. Он таял с каждым днем, как снег под весенним солнцем.
· Оленька, слушай, – Зоя подошла ко мне, когда мужчины вышли из кухни, и понизила голос до доверительного шепота. – Тут такое дело… деликатное… У нас с Валерой сейчас совсем швах с деньгами. Ну просто вот ВООБЩЕ. Ты не могла бы нам… ну… одолжить до твоей зарплаты? Тысяч… ну, скажем, двадцать пять? Мы как только – так сразу! Вот честное пионерское!
Я чуть не выронила чашку с кофе. Двадцать пять тысяч?! Это больше половины моей зарплаты! Я работаю бухгалтером на удаленке, веду несколько небольших фирм. Деньги не огромные, но свои, честно заработанные. А они… они и так уже три месяца живут за наш счет! Коммуналка взлетела, на продукты уходит прорва денег. Андрей, конечно, зарабатывает неплохо, но у нас ипотека! Мы эту трешку брали с расчетом на будущее, на детей… Господи, о каких детях сейчас может идти речь, когда мы спим с мужем в одной комнате, но словно чужие, а за стенкой – табор его родственников?
Двадцать пять тысяч… Людям, которые палец о палец не ударили, чтобы найти работу! Валера все «ищет себя» и «ждет подходящего предложения» (лежа на диване), а Зоя прикрывается Максимкой, хотя мальчику уже пять, и садик по нему плачет.
· Зой, прости, но я не могу, – голос сел. Пришлось откашляться. – У нас у самих сейчас очень напряженно с деньгами. Ипотечный платеж скоро…
· Да ладно тебе, Оль! – Зоя картинно всплеснула руками, и улыбка сползла с ее лица, обнажив хищный оскал. – Не прибедняйся! Мы же знаем, сколько Андрюша получает! Неужели для родной сестры жалко?! Мы же не чужие люди! Тем более, ты же все равно дома сидишь, не перетрудилась… Ой!
Она осеклась. Видимо, поняла, что сболтнула лишнего.
· Я работаю, Зоя, – отчеканила я, чувствуя, как щеки заливает краска. – Из дома. И лишних денег у меня нет. И не будет. Извини.
Развернувшись на каблуках (вернее, на пятках тапочек), я пошла в ванную. Зачерпнула пригоршню ледяной воды, плеснула в лицо. Фух… Хоть какая-то встряска. В зеркале – чужое, измотанное лицо. Бледная кожа, тени под глазами, взгляд… потухший, да. Неужели это я? И тут прямо из глубины поднялось что-то… холодное и острое. Как сосулька под ребрами. Злость. Такая, что захотелось зарычать. Хватит! - пронеслось в голове. Я больше не буду удобной, милой, всепрощающей Олей. Эта Оля умерла сегодня утром.
Вечером, когда «гости» наконец угомонились (Максимка спал, Зоя с Валерой прилипли к экрану телевизора в гостиной, которую они считали своей вотчиной), я решилась на разговор с Андреем. Последний?
· Андрей, нам надо поговорить, – начала я без предисловий, как только мы закрылись в спальне.
· Оль, я так устал за день, давай не сегодня, а? – он уже стягивал рубашку, собираясь завалиться спать.
· Нет, Андрей. Именно сегодня. И именно сейчас. Потому что я так больше не могу. Не хочу и не буду.
Он тяжело вздохнул и сел на край кровати, глядя на меня с усталым раздражением.
· Я так понимаю, это опять про Зою? Оля, ну сколько можно мусолить одно и то же?
· А сколько можно им жить у нас?! – я чувствовала, как голос начинает дрожать, но уже не пыталась его сдерживать. – Три месяца, Андрей! Они обещали «пару неделек»! Они сожрали все наши сбережения, сидят на нашей шее, палец о палец не ударяют, чтобы найти работу! А сегодня Зоя потребовала у меня двадцать пять тысяч! Ты это понимаешь?! ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ТЫСЯЧ!
Лицо Андрея стало непроницаемым.
· Ну… у них сейчас действительно непростая ситуация… Надо помочь…
· Помочь – это дать удочку, а не рыбу! – взорвалась я. – А они даже удочку брать не хотят! Валера «ищет себя», Зоя «с ребенком»! Да этому ребенку в садик пора! Андрей, очнись! Они взрослые люди! Пусть берут ответственность на себя! Снимают комнату, идут работать дворниками, кем угодно! Почему мы должны оплачивать их нежелание жить по-взрослому?! Почему я в своем доме должна чувствовать себя квартиранткой?!
· Тише ты! – зашипел Андрей, испуганно косясь на дверь. – Услышат же!
· А пусть слышат! – Слезы обиды и злости покатились по щекам. – Может, хоть так до них дойдет, что их «гостевание» затянулось! Что им здесь НЕ РАДЫ!
· Оля! Прекрати истерику! Как ты можешь так говорить?! Это моя сестра! Родная кровь! У нее ребенок! Куда им идти, по-твоему?! На вокзал?! Ты этого добиваешься?!
· Я добиваюсь права жить своей жизнью! В своем доме! Со своим мужем! А не в этом балагане! Ты что, не видишь?! Они разрушают все! Мы с тобой как чужие стали! Мы о ребенке мечтали, помнишь?! Какого ребенка мы можем завести в этом дурдоме?!
Я уже не плакала, я рыдала. От бессилия, от обиды, от того, что мой муж, мой любимый мужчина, меня не слышит. Не хочет слышать.
Андрей смотрел на меня холодно, отчужденно.
· Значит, вот как… Родная кровь тебе балаган… А может, это ты все разрушаешь? Своим эгоизмом? Своим жлобством? Нежеланием помочь самым близким людям в беде? Я всегда считал тебя доброй, отзывчивой… А ты… Я разочарован в тебе, Оля. Глубоко разочарован.
Разочарован. Эгоизм. Жлобство. Каждое слово – как удар под дых. Это я-то эгоистка?! Я, которая три месяца жила в аду, угождая его сестрице и ее семейке?!
· Знаешь что, Андрей… – я с трудом проглотила ком в горле, вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Если ты так считаешь… если твоя сестра тебе дороже жены… если ты готов пожертвовать нашей семьей ради них… то, может… может, никакой семьи у нас уже и нет?
Я сказала это тихо, почти шепотом, но слова повисли в спертом воздухе спальни, как приговор. Андрей вскинул на меня глаза. В них был испуг. Кажется, до него только сейчас начало доходить, что я не просто истерю. Что это предел. Мой предел.
· Ты… что ты такое говоришь? – пролепетал он.
Я молчала. Просто смотрела на него, и внутри что-то обрывалось. Та ниточка, которая еще связывала меня с той, прежней Олей, готовой все понять и простить.
И в этот момент из гостиной, где Зоя с Валерой, очевидно, закончили смотреть сериал и теперь трепались по телефону, донесся ее звонкий, уверенный голос. Она говорила громко, не стесняясь:
· …Да говорю тебе, мам, не кипишуй! Нормально мы тут устроились, надолго! Андрюха сказал, если что – хату эту продадим, добавим и себе купим что-нибудь! Нам как раз на первый взнос хватит! Олька? Да ладно, побухтит и перестанет. Куда она с подводной лодки денется?..
Продадим?.. ЭТУ квартиру?.. Мою квартиру, в которую были вложены еще мои девичьи сбережения? Квартиру, за которую мы платим ипотеку?! НАШУ квартиру?!
Я медленно повернула голову к Андрею. Он стоял белый как полотно. Он тоже слышал. Каждое слово.