Как-то так получилось, что я пропустила целую часть Шестой главы. Исправляюсь )))
*****************************************************
Мне очень нравились "Сильфиды", и мне жаль, что так мало трупп танцуют их сейчас.
Когда я пришла в труппу Дягилева, я сразу же попала в кордебалет в качестве одной из двух девушек, исполнявших небольшие соло (двойка сильфид) и "руководивших" остальным кордебалета. Затем мне дали первую вариацию - вальс. Позже я исполняла мазурку и большой вальс. В Сильфидах есть только один танцор-мужчина - это Шопен, предполагается, что сильфиды это его мечты. Атмосфера создается движениями порт-де-бра. Это очень трудный для исполнения балет по двум причинам. Во-первых, ты должна танцевать его идеально. Танец должен быть как кристалл, абсолютно чистым и безупречным. Вторая причина, по которой он такой сложный, заключается в том, что он бесполый, духовный, а не физический. Ты должна быть чем-то созданным из воздуха - не женщиной, а невесомым телом с прекрасными руками, чем-то неосязаемым. Я часто представляла Шопена лежащим на спине на вершине холма, смотрящим в голубое небо. В поле зрения проплывает белое облако и исчезает, затем появляется другое. Музыка очень изысканная как и хореография. Кордебалет создает небольшие узоры и сценические картинки.
Большинство балетов, в которых я танцевала в течение моего первого года работы с Дягилевым , были партиями, хореография которых создавалась изначально для кого-то другого. Но в том сезоне у меня была роль в новом балете. Леонида Мясина пригласили в качестве хореографа поставить балет "Зефир и Флора" на музыку Владимира Дукельского, который позже стал широко известен как автор песен под именем - Вернон Дюк.
Г-н Мясин показался мне очень интересным, и я нашла его довольно привлекательным мужчиной с прекрасными страдающими глазами с тяжелыми веками, которые выглядели так, словно их нарисовал Эль Греко. До меня уже доходили слухи, что у Мясина были кривые ноги - когда он танцевал "Синюю птицу", на нем были специальные колготки с подкладкой, чтобы ноги казались прямыми. На репетиции он надевал специально сшитые черные брюки из альпаки, похожие на те, что носят танцоры фламенко, чтобы скрыть форму ног. Это было очень умно. Брюки были с завышенной талией и складками по бокам, а не спереди и сзади. К ним он надевал белую крепдешиновую блузу, тоже похожую на ту, что носят испанцы, с широкими рукавами. Эффект был очень впечатляющим.
Может, он и был тщательно одет, но выглядел не очень дружелюбным. Однажды во время репетиции я спросила его, который час - мне было просто любопытно, ведь в студии не было часов. Он посмотрел на меня с большим удивлением и оборвал меня: "Для тебя еще не пришло время заканчивать репетицию!"
Хореография "Зефира и Флоры" была необычной, но не неожиданной и не новой, исполнителями главных ролей были Серж Лифарь, Антон Долин и Алисия Никитина. Еще было девять муз - я был одной из них, в паре с Нинетт де Валуа, которая называла меня "Дани". Лифарь был одет в короткую золотистую тунику с большим широким поясом, в то время он был прекрасно сложен. На Антоне была серебристая туника, сплошь состоящая из листьев, наложенных один на другой. Но лучший костюм был у Никитиной - на ней была очень маленькая пачка, а трико и лиф были расписаны цветами. Музы были частью пейзажа на Олимпе, наша задача заключалась в том, чтобы создавать фон. Костюмы у нас были ужасными - шерстяные платья с заниженной талией, в которых мы выглядели так, словно на нас были надеты джутовые мешки.
У каждой из нас был свой номер или мы делили его с одной из муз. Дубровская, помнится, выступала с Чернышевой. У нас с Нинетт была одна из лучших вариаций, преимущественно в характерном стиле. Мы выходили с разных сторон, наш путь пересекался в глубине сцены, затем, снова пересекаясь мы выходили вперёд и, стоя лицом друг к другу, проделывали несколько ужасных движений. Я делала rond de jambe одной ногой, rond de jambe другой - ничего особенного. Балет на самом деле не получился.
Баланчин в двадцать один год был балетмейстером и мог делать все, что ему заблагорассудится. Дягилев подкидывал ему идеи, иногда он исправлял идеи самого Баланчина или что-то добавлял. Но всем было ясно, что Дягилев доверял Джорджу, что он считал Джорджа достаточно компетентным хореографом, чтобы определять художественную часть работы труппы. Балеты Баланчина всегда были чем-то интересны. У меня была роль в "Джеке в шкатулке" (Попрыгунчик), коротком балете, больше похожем на дивертисмент, для четырех танцоров. Даже когда я не танцевала в его балетах, мне нравилось стоять за кулисами и наблюдать.
В том же сезоне, в 1926 году, Баланчин поставил "Пастораль" для Дубровской. Она танцевала кинозвезду, а Лифарь - мальчика – разносчика телеграмм , который влюбился в нее. Это была идеальная роль для Дубровской, потому что у нее были длинные-предлинные, но очень красивые, ноги и руки, она выглядела не так, как все остальные, но почти причудливо. А Баланчин в своей хореографии для нее, обычно старался подчеркнуть ее уникальность. (Позже, в "Блудном сыне", он изобразил ее Сиреной, пожирающей молодого человека, и заставил ее надеть очень высокую шляпу, чтобы она казалась еще выше.) В конце "Пасторали" разносчик телеграмм возвращается к своей деревенской возлюбленной, которую исполняла Тамара Гева.
Мало-помалу мы, четверо беженцев, стали частью труппы. Всего было тридцать пять танцоров, так что все выступали почти каждый вечер. В период репетиций, когда у нас не было выступлений, мы иногда ходили в кино, в гости или просто сидели в кафе и наблюдали за тем, что происходит вокруг. В Европе была другая жизнь.
Я подружилась и с Чернышевой, и с Никитиной, которая была солисткой. Баланчин и Тамара, Коля и я - мы держались вместе. Когда мы только приехали, Дубровская была не очень дружелюбна, но через некоторое время она потеплела и стала проводить с нами время. Наш дирижер, Роже Дезормьер, тоже был членом нашего кружка, а когда Дягилева не было рядом, к нам присоединялся Серж Лифарь. Когда отправлялись на гастроли в провинцию, мы организовывались и вместе снимали дом или частные квартиры. Отели были слишком дорогими, но в большинстве маленьких городков у служебного входа театра обычно висел список мест, которые можно арендовать, и мы останавливались в одном из них.
Лифарь всегда останавливался с Дягилевым в одном отеле и иногда приглашал нас поиграть в карты. Дягилев не общался с танцорами, только с Баланчиным, и если нужно было обсудить новый балет, он приглашал Джорджа на ужин, одного, без Тамары.
Наша жизнь в труппе Дягилева была полна работы, и работа объединяла нас всех: мы вместе ходили на занятия, вместе обедали, вместе репетировали, вместе ужинали, вместе проводили вечера. Я никогда не задумывалась о будущем. У меня не было постоянного парня, но это не имело значения - всегда было чем заняться и с кем.
Были мальчики, которые восхищались моим талантом или моим дружелюбием, в том числе один очень красивый мальчик, который присылал мне красивые цветы, целые корзины. Я ругала его за то, что он тратит на них столько денег. Но он никогда не слушал. - "О, ты мне нравишься", - говорил он. Но этим все и ограничивалось. У каждой из нас, девушек, в труппе было несколько парней, с которыми мы дружили, и которые восхищались нами как женщинами или балеринами - немного дружелюбной влюбленности. Когда мы приезжали в новый город, они несли наши сумки с вокзала.
Мы устраивали замечательные вечеринки, особенно в Париже. Граф Этьен де Бомон обычно устраивал ежегодный бал-маскарад, и всегда была определенная тематика: он просил своих гостей одеваться в костюмы восемнадцатого века или во все черно-белое. Когда он эффектно появлялся, все приходили в восторг. Однажды кто-то приехал верхом на слоне, и это вызвало большой переполох.
Граф всегда подыскивал какого-нибудь нового гостя, который сопровождал бы меня, а в конце вечера сажал в такси. Я стояла у главного входа и слушала, как швейцар выкликал фамилии гостей, которые выходили из отеля, когда подъезжали их машины: "Испано-Сюиза для графа такого- то! Роллс для лорда Ротермира! Такси для мадемуазель Даниловой!"
Мой гардероб все еще был довольно скудным, но уже не таким жалким, как при отъезде из России. В Париже жила очень милая женщина, Вера Франк, которая копировала одежду Chanel, или Vionnet, или Callot Soeurs, любого другого дома, который нам нравился, и продавала ее довольно дешево - за несколько сотен франков. Мы покупали одно платье и носили его в течение двух лет. Мы часто обменивались одеждой, в том числе той, которую покупали и которую никогда не надевали. Иногда платье проходило через двое-трое рук, прежде чем заканчивался срок его годности. У нас с Алисией Никитиной был одинаковый размер. Когда она была с лордом Ротермиром, то заказывала всю свою одежду у Шанель, а когда она уставала от нее, то передавала ее мне. Я расхаживала всюду в своей новой одежде - ее обносках - и чувствовала себя по-настоящему шикарно.
Проведя около года в труппе Дягилева, я начала замечать, что Баланчин изменился - он казался очень серьезным, задумчивым, каким-то одиноким. Я много раз спрашивала его: "В чем дело?" Но он всегда отвечал: "Ничего". Был период, когда у меня болела нога, и ребята из труппы иногда предлагали мне ее помассировать. Мы были в Лондоне, жили в маленьких пансионах неподалеку от британского Музея, когда однажды вечером Джордж пришел ко мне в комнату, чтобы помассировать мне ногу. Закончив, он поцеловал ее. Я была немного ошарашена, но потом подумала, что это просто дружеский жест, и больше не думала об этом.
Затем, примерно неделю спустя, мы с Колей разговорились, и я спросила его, знает ли он, почему Джордж был таким грустным. Коля сказал: "Спроси его". Я ответила, что спрашивала. Он сказал: "Спроси его еще раз". Тогда я спросила его еще раз, и он ответил: "Ну, разве ты не знаешь? Я люблю тебя".
"Нет, этого не может быть", - сказала я. "Как? А как же Тамара?"
"Ну, - сказал он, - я ее не люблю".
Я была совершенно потрясена. Я не знала, что сказать. Так что мы пока оставили все как есть.
Но чем больше я думала об этом, тем больше меня это беспокоило. И вот, однажды, вскоре после нашего разговора, я пошла навестить одну из своих подруг в труппе, и там была Тамара. Она сказала: "Я слышала, что одна из моих лучших подруг уводит моего мужа". Я попыталась объяснить. Сказала ей: "Это совсем не так". Но чувствовала, что на душе у меня словно камень висит, и я сказал Джорджу, что Тамара знает об этом, что ему следует поговорить с ней. Мало-помалу люди в труппе начали замечать, что Джордж уделяет мне особое внимание. Я чувствовала себя смущенной.
Он всегда был очень обходителен. Иногда он приходил ко мне по вечерам и приносил цветы. И мы разговаривали. Наконец, я сказала ему: "Послушай, Я вернусь в Россию, и ты забудешь меня. Я не шучу. У нас есть пословица: С глаз долой, из сердца вон". Но он сказал, что нет, что он действительно любит меня, но что он не может жениться на мне, потому что не может развестись - все его документы о браке с Тамарой остались в России. "Но тогда как я могу быть с тобой?" - спросила его я. В том обществе, в котором я была воспитана, люди не жили вместе. Он сказал: "Что ж, если ты не хочешь быть со мной, я уеду в Америку. Мне сделали предложение". И мне пришлось принять решение.
Я хотела убедиться, что он действительно любит меня. Одного признания было недостаточно. Я подумала, что это может быть что-то мимолетное, вроде того, что случается с мальчиками: "О, я люблю тебя", - говорят они, а потом, неделю спустя, "О, Пух, это снова ты". И потом, он все еще был женат. Поэтому я сказала ему, что буду встречаться с другими парнями, что, по-моему, нам с ним лучше не проводить так много времени вместе. "Хорошо," сказал он: "Делай, что хочешь".
Когда он рассказал Тамаре о своих чувствах, я увидела, что ей было очень больно. Она никогда не была покладистой женщиной, она всегда добивалась своего, и я знала, что между ней и Джорджем не все ладилось. Поэтому я подумала, что если я более или менее отойду от него, он снова полюбит ее.
Но Тамара сказала, что не хочет больше оставаться с ним, если он ее не любит, и она уехала. В то время мы были в Лондоне. Она уехала в Париж, чтобы танцевать в балете Шов-Суриса, и вскоре после этого отправилась в Америку. Джордж припёр меня к стене: у меня было две недели, чтобы принять решение.
Я напряженно думала. Казалось, что между нами всегда что-то было, но мы об этом не подозревали - так иногда можно услышать , как люди говорят: "Я не знала, что влюблена в него, пока не случилось то-то и то-то ". Мы знали друг друга с девяти лет, мы наблюдали, как растет другой, мы танцевали вместе. В "Тангейзере" в Мариинском театре, в сцене в Венусбурге, мы были вместе в паре в "Вакханалии", хореография требовала, чтобы мы обнялись, и тогда, я помню, впервые мое сердце забилось быстрее.
Джордж был героем в школе - не только танцором, но и хореографом и пианистом. Когда он был моложе, у него была интересная внешность, но сейчас он был по-настоящему красив и по-своему элегантен. Дягилев брал его с собой заказывать костюмы на Сэвил-роу у того же портного, к которому они обращались с Лифарем. (Баланчин мог позволить себе одеваться хорошо, потому что Дягилев платил ему и как танцору, и как хореографу - две зарплаты.) Джордж был также галантен - он нравился девушкам. Уходя от него, я начинала скучать. Я боялась, что он уедет в Америку.
Джордж некоторое время не подходил ко мне, ожидая моего ответа. Я решила, что люблю его, что хочу быть с ним. Наступило лето, и я переехала к нему, счастливая быть с ним, но плачущая, потому что всегда мечтала быть невестой и пойти к алтарю в длинном белом платье.
В течение двух недель труппа находилась в Пари-Пляж, примерно в сорока милях от Парижа, для дополнительного выступления в тамошней опере под руководством Рене Блюма. Все говорили о нас с Джорджем. Дягилев вызвал Джорджа к себе в отель. Я всё так же боялась Дягилева, и каким-то образом знала, что он был против того, чтобы я была с Джорджем. Но Джордж пошел поговорить с ним и пробыл там два часа. О чем шла речь, я не знаю - я несколько раз спрашивала, но Джордж не рассказывал мне об их разговоре. Люди в труппе считали все это скандальным, и Дягилев, очевидно , был недоволен, но в конце концов все привыкли к нам как к паре. С тех пор меня представляли как жену Джорджа - в Париже никто никогда не спрашивал документов, так что это было несложно.
Мы хорошо проводили время вместе. Наша жизнь была очень насыщенной. В Монте-Карло, мы вставали, пили кофе с молоком дома, а потом шли на занятия и репетицию. Затем мы обедали в одном из маленьких ресторанчиков в округе, ни в одном из которых не было ничего шикарного. Примерно в три или четыре часа начиналась еще одна репетиция, затем мы отправлялись ужинать в ресторан, а иногда и домой - Джордж любил готовить. После ужина мы платили по пятьдесят сантимов за чашечку кофе в "Кафе де Пари" и сидели там весь вечер в компании наших друзей, которые там собирались. Джордж был очень общительный, очень забавный, с хорошим чувством юмора - он рассказывал маленькие истории и разыгрывал все роли или сам себя изображал, что вызывало у нас истерический смех. Он был замечательным мимом.
Наши отношения были не из тех, в которых мы могли бы обнажать душу - в этом не было необходимости, потому что мы знали друг друга с детства. С Джорджем было легко ладить - мы ни разу не поссорились. В некотором смысле, мы были лучшими друзьями друг для друга. У меня также были подруги, с которыми я могла посплетничать, пройтись по магазинам и заняться разными глупостями. Но на самом деле у Джорджа больше никого не было, не было никого, кому бы он мог довериться, потому что не было никого его уровня. Он был намного впереди остальных, поэтому им было интереснее быть с ним, чем ему - с ними. Джордж был одиночкой, и, если не считать вечеров, которые мы проводили в кафе, он в основном держался особняком.
В то первое лето, когда мы с Джорджем были вместе, Дягилев пригласил его приехать в Венецию, чтобы обсудить планы на предстоящий сезон. Дягилев всегда проводил лето в Венеции, а композитор, хореограф и художник выбранные для моделирования костюмов и оформления декораций все отправились туда, чтобы обсудить с ним их следующий проект. Я осталась в Париже. Через три или четыре недели Джордж вернулся. Он был очень рад меня видеть.
Если Джордж ставил новый балет, и ему нравились определенные девушки в труппе, которым он хотел дать роли, он всегда обсуждал это со мной. У меня не было возможности ревновать, потому что он никогда ни с кем не встречался без меня, за исключением Дягилева, который приглашал Джорджа пообедать или поужинать в одиночестве. Я думаю, что поначалу Дягилев немного интересовался Джорджем, пока не увидел, что Баланчин предпочитал девочек.
В Монте-Карло мы всегда останавливались в отеле Hôtel de la Réserve, прямо на пляже. Мясин и его давняя подруга Элеонора Марра останавливались там тоже. Мы всегда смеялись над ними, потому что мы сидим на террасе, разговариваем и шутим о разных вещах, а они сидят рядом, и не скажут друг другу ни слова.
Мясин был хорошо известен своим отменным аппетитом, и это осложняло его отношения с администрацией отеля, поскольку наш завтрак был включен в стоимость номера. Однажды, когда я выходила из вестибюля, меня остановил один из владельцев, который, будучи в сильном волнении сказал мне: "Мадемуазель, это невозможно – он съедает всё, он поглощает всё меню". В конце концов, он настоял, чтобы Мясин доплатил ему.
Владимир Горовиц останавливался в том же отеле, иногда в соседнем номере, и каждое утро в восемь часов мы с Джорджем просыпались от звуков Володиного "Ночного вальса" Листа, который мы слышали через стену. Нам часто не хотелось уходить на занятия. Иногда по утрам мы все вместе выносили подносы на балкон с видом на море и завтракали вместе.
Я была молода и нетерпелива, мне всегда хотелось пойти в ночной клуб и станцевать танго. "Почему тебе хочется быть в шумной комнате полной дыма?" жаловался Баланчин. Если Джордж был занят репетициями , Володя Горовиц иногда приглашал меня куда-нибудь. Однажды он повел меня в "Шахерезаду", и, пока мы танцевали, он рассказал мне один из своих домашних анекдотов. Мужчина приглашает девушку танцевать вальс. Она замечает, что , когда они поворачиваются направо, он становится выше. Когда они поворачиваются налево, он становится ниже. Наконец, она спрашивает его, почему. Потому, говорит он ей, что у него деревянная нога, и он взял ее с табурета от рояля. Когда бы мы не танцевали с Володей мне всегда было весело и я смеялась.
Однажды Володя сказал мне, что "Серенада для куклы" Дебюсси - напоминает ему обо мне, и, что теперь , где бы он ни играл её, она будет посвящена мне - не публично, в программе, а наедине, в его сознании. Годы спустя я видела рекламы его концертов, и иногда в программу включалась "Серенада для куклы". Это все еще для меня? задавала я себе вопрос.
Иногда я возвращалась домой из своих походов по делам и говорила Джорджу: "О, я видела такое красивое платье". И он покупал мне три платья. Особенно мне нравились шляпы, я ходила примерять их и думала: Понравится ли это Джорджу? Я покупала шляпку, которая, как мне казалось, понравилась бы ему больше всего, затем приходила домой и примеряла её перед ним. "Как тебе нравится моя новая шапка?" "О, это ужасно", - обычно говорил он. "Пойди и поменяй ее". Это повторялось раз за разом. Я предложила ему пойти со мной, чтобы мы могли выбрать шляпку вместе, но один день он был занят, на следующий день появлялось что-то еще. В конце концов, я подумала, ну и черт с ним. Я куплю ту шляпу, которая мне понравится. Я принесла ее домой и примерила для него. "О, как мило", - сказал он. "Она тебе идет".
Джордж был щедр со всеми. Войциковский (Войцеховский) проигрывал в карты и приходил просить сто франков, и Джордж всегда давал ему деньги. "Почему?” спрашивала я . "Он никогда не вернет тебе долг". Джордж так свободно распоряжался своими деньгами, что у него, казалось, никогда не оставалось денег для себя. Я думала, что люди используют его, потому что он такой мягкий. Живя с ним, я начала беспокоиться о деньгах.
Когда пришло время уезжать из Монте-Карло, у нас не хватило денег, чтобы оплатить счет в отеле. Джордж сказал: "Давай сходим в казино". Выпал его номер, и он выиграл шестьсот франков. Наш счет был близок к четырем сотням. Джордж хотел сыграть еще. Я дала ему сто франков и ушла, чтобы он не смог проиграть остальное. Я оставила его в казино и сразу вернулась в отель, где сама оплатила счет.
Переезжая из одного отеля в другой, из города в город, мы жили как черепахи, у которых дома на спинах. После того, как мы прожили вместе год или около того, мы с Баланчиным решили снять квартиру в Париже. Джордж по-прежнему чувствовал ответственность перед мистером Дмитриевым, и мы по-прежнему придерживались нашего старого соглашения, что все, что мы зарабатываем, будет складываться вместе и делиться поровну. Мистер Дмитриев хотел открыть фотостудию, чтобы делать портреты светских людей. Он переехал к нам в маленькую квартирку, которую мы нашли в Пассаж д'Уази, недалеко от авеню Ваграм. Наша спальня располагалась на балконе, с видом на салон, у мистера Дмитриева была крошечная комнатка напротив. На первом этаже располагались столовая и кухня. После уплаты арендной платы за первый месяц у нас не было денег на меблировку наших четырех комнат. Я посоветовала Джорджу попросить Войциковского и других ребят, которые были должны ему деньги, вернуть взятое в долг. Он так и сделал, но они отказались платить. "Что?" - сказали они. "Ты настолько богат, что можешь снять квартиру, и теперь хочешь денег от нас?"
Но мало-помалу мы приобрели всю необходимую мебель. Нашими первыми вещами были диван, спальный гарнитур и пианино. Джордж часто играл, в основном Баха. "Только не Баха!" - жаловался г-н Дмитриев. Мне тоже надоел Бах. "Почему бы тебе не сыграть что-нибудь приятное?" спрашивала я Джорджа. "Почему бы тебе не сыграть Скрябина?" "Бах был гением" ,обычно отвечал Джордж. "Он писал чистую музыку". Квартира стала нашей штаб-квартирой. Мы с Джорджем приглашали друзей, особенно на Пасху, когда он готовил традиционный русский ужин. Впервые после окончания театрального училища у нас был дом.