Девочки, предыстория тут:
Одеваясь, я думала о том, что произошло накануне, и спрашивала себя, не был ли это сон. Убедиться в обратном я могла, лишь снова увидев мистера Рочестера, услышав, как он повторит слова любви и свои обещания.
Сбежав по лестнице, я ничуть не удивилась, когда увидела, что на смену ночной грозе пришло ослепительно солнечное июньское утро, и ощутила через открытую стеклянную дверь дыхание прохладного душистого ветерка. (...) Каркали грачи, певчие птицы рассыпали трели, но мое ликующее сердце пело еще веселее и мелодичнее.
(...) Из классной комнаты выбежала Адель.
— Куда ты? Пора садиться за уроки.
— Мистер Рочестер отослал меня в детскую.
— Где он?
— Там. — Она кивнула на дверь, из которой вышла. Я вошла туда и увидела его.
— Подойди, пожелай мне доброго утра, — сказал он, и я радостно подчинилась. Теперь это было не холодное слово и даже не рукопожатие — меня обняли и поцеловали.
Казалось таким естественным и чудесным, что он целует меня и ласкает.
— Джейн, ты расцвела, улыбаешься и выглядишь на редкость хорошенькой, — сказал он — По-настоящем хорошенькой! И это мой бледненький маленький эльф? Моя Паутинка?
— Это Джейн Эйр, сэр.
(...)
— А скоро Джейн Рочестер, — поправил он. — Через четыре недели, Дженет, и ни на день позже. Ты слышала?
Да, я услышала, но не сумела полностью понять. У меня закружилась голова. Чувство, которое вызвали эти слова, было сильнее всякой радости — оно сражало и оглушило: мне кажется, оно было сродни страху.
— Ты покраснела, а теперь совсем побелела. Джейн, почему?
— Потому что вы дали мне новое имя Джейн Рочестер. И это так странно!
— Да! — сказал он. — Миссис Рочестер. Молодая миссис Рочестер, юная супруга Фэрфакса Рочестера. (...) Утром я отправил моему лондонскому банкиру распоряжение прислать мне некоторые фамильные драгоценности, отданные ему на хранение. Надеюсь через день-два высыпать их тебе на колени. Тебе принадлежат все привилегии, все знаки внимании, какими я окружил бы дочь пэра, если бы собирался жениться на ней.
(...)
— Нет-нет, сэр! Подумайте о чем-нибудь другом! Найдите иную тему, перемените тон. Не обращайтесь ко мне, будто я красавица. Я ведь всего лишь ваша простенькая гувернантка, больше всего похожая на квакершу.
— В моих глазах ты красавица, и красавица, которую всегда искало мое сердце, изящная и воздушная.
— Плюгавая и невзрачная, хотите вы сказать. Вы грезите, сэр… или смеетесь надо мной. Ради бога, не будьте ироничным!
— Я заставлю весь мир признать тебя красавицей, — продолжал он, и меня правда испугали его настояния, так как я чувствовала, что он либо обманывает себя, либо старается обмануть меня. — Я одену мою Джейн в атлас и кружева, а в волосах у нее будут розы, и я накрою головку, которая мне дороже всего в мире, бесценной фатой.
— И не узнаете меня, сэр. Я ведь буду уже не вашей Джейн Эйр, а мартышкой в расшитой галуном курточке, вороной в павлиньих перьях. Уж скорее, мистер Рочестер, я предпочту увидеть вас в театральной мишуре, чем себя — в придворном наряде. И ведь я не называю вас красавцем, сэр, как ни сильна моя любовь к вам — она слишком сильна для лести. Так и вы не льстите мне.
Однако он продолжал, словно не услышав моих возражений:
— Сегодня же я отвезу тебя в карете в Милкот, выберешь себе материи на платья. Я сказал, что мы поженимся через четыре недели. Церемония будет скромной, а затем я сразу умчу тебя в Лондон. После недолгой остановки там я увезу мою жемчужину на юг — к французским виноградникам, в итальянские долины и она увидит все, что славится с древних времен или обрело знаменитость в наши дни. И она вкусит от жизни столиц и научится ценить себя просто благодаря сравнении с другими.
— Я буду путешествовать? И с вами, сэр?
— Ты проведешь недели и месяцы в Париже, Риме и Неаполе, во Флоренции, Венеции и Вене. Всюду где странствовал я, теперь побываешь и ты. По той земле, которую топтали мои копыта, теперь будут ступать твои ножки сильфиды. (...)
Я засмеялась его словам. (...)
— Потребуйте что-нибудь у меня сейчас, Дженет любой пустяк. Я хочу, чтобы меня просили…
— Непременно, сэр! И моя просьба уже обдумана.
— Так говори! (...)
— Я попрошу лишь одного: не посылайте за драгоценностями и не увенчивайте меня розами. (...)
— (...) Хорошо, на этот раз ваша просьба будет исполнена. Я напишу моему банкиру и отменю свое распоряжение. Но ведь ты у меня еще ничего не по просила. Только настояла на отказе от подарка. Попробуй еще раз.
— Ну хорошо, сэр. Удовлетворите мое любопытство относительно одной вещи.
Он как будто встревожился.
— Что-что — сказал он торопливо. — Любопытство — опасный советчик. Хорошо еще, что я не поклялся исполнить любую просьбу!
— Исполнить эту никакой опасности не представляет, cэp. (...) А спросить я хотела вот что: почему вы прилагали столько стараний, чтобы заставить меня поверить в ваше желание жениться на мисс Ингрэм?
— И все? Слава богу, что не хуже! — Теперь он раздвинул черные брови, посмотрел на меня, улыбнулся и погладил по волосам, словно радуясь, что опасность миновала.
— Пожалуй, я могу покаяться, продолжал он. – пусть даже приведу тебя в негодование, Джейн, а я видел, в какого духа огня ты превращаешься, когда негодуешь. Ты ведь вчера ночью в холодном лунном свете запылала жарким пламенем, когда восстала на судьбу и объявила, что равна мне. Да, кстати, Дженет, это ведь ты сделала мне предложение!
— Разумеется, я, но к делу, сэр! Мисс Ингрэм?
— Ну, я притворился влюбленным в мисс Ингрэм, потому что хотел, чтобы ты влюбилась в меня столь же безумно, как я был влюблен в тебя, и я знал, что наилучшей союзницей в достижении этой цели будет ревность.
— Превосходно! (...) Такое поведение, сэр, просто возмутительно и позорно! И вы даже не подумали о чувствах мисс Ингрэм, сэр?
— Все ее чувства соединены в одном — в гордыне, а гордыню полезно укрощать. Ты ревновала, Джейн?
— Не важно. Мистер Рочестер, вам это знать совершенно ни к чему. Еще раз дайте мне правдивый ответ. Мисс Ингрэм не будет страдать из-за вашего бессовестного флирта с ней? Она ведь должна чувствовать себя брошенной и отвергнутой?
— Ничего подобного! Я же рассказал тебе, что, напротив, это она меня отвергла. Слух о моей бедности в один миг охладил, а вернее, угасил ее пламя.(...) Попроси еще чего-нибудь, — сказал он затем. — Так приятно, когда ты просишь и я уступаю.
У меня уже была наготове новая просьба.
— Сообщите о своем намерении миссис Фэрфакс, сэр. Вчера ночью она видела меня с вами в прихожей и была поражена. Объясните ей, сэр, прежде чем я снова ее увижу. Мне больно, что такая хорошая женщина неверно судит обо мне.(...) Я думаю, она решила, что я забыла, кто вы и кто я, сэр. Забыла свое место.
— Место! Место! Твое место — в моем сердце (...) Пока ты будешь переодеваться для поездки в Милкот, я рассею заблуждения старушки. Иди же.
Я скоро оделась и, услышав, что мистер Рочестер вышел из комнаты миссис Фэрфакс, поспешила туда.
Старушка, по своему утреннему обыкновению, читала главу Святого Писания (...) Новость, сообщенная мистером Рочестером, видимо, заставила ее забыть про благочестивое чтение (...)
При виде меня она очнулась, попыталась улыбнуться и произнесла несколько поздравительных слов. Однако улыбка сразу угасла, фраза осталась недоговоренной. Она надела очки, закрыла Библию и отодвинула стул от стола.
— Я так изумлена! — начала она. — Право, не знаю, что и сказать вам, мисс Эйр. Мне ведь это не снится?(...), правда ли, что мистер Рочестер попросил вас стать его женой? Не смейтесь надо мной. Но я очень ясно помню, как он приходил сюда минут пять назад и сказал, что через месяц ваша с ним свадьба.
— То же самое он сказал и мне, — ответила я.
— Значит, правда! Вы ему верите? Вы дали согласие?
— Да.
Она посмотрела на меня в полном недоумении.
— Вот уж никогда бы не подумала! Он ведь очень гордый. Все Рочестеры были горды, а его отец к тому же любил деньги. Да и его самого всегда называли расчетливым. Он намерен жениться на вас?
— Так он мне сказал.
Она оглядела меня с ног до головы. Ее глаза сказали мне, что не обнаружили никаких чар, которые могли бы объяснить тайну.
— Это выше моего понимания! — продолжала она — Но, несомненно, все так и есть, раз вы подтверждаете. Что из этого получится, я предсказать не берусь. Просто не знаю. Равенство в положении и состоянии в таких случаях имеет большое значение. А еще разница в возрасте! Целых двадцать лет! Он же почти в отцы вам годится!
— О нет, миссис Фэрфакс! — воскликнула я, несколько задетая. — Ничего подобного! Никто, увидев нас вместе, этого даже не подумал бы. Мистер Рочестер выглядит совсем молодым, да и душой моложе, чем некоторые в двадцать пять лет. (...)
Ее холодность и скептичность так больно меня ранили, что на мои глаза навернулись слезы.
— Мне грустно, что я вас огорчаю, — продолжала старушка, — но вы так молоды, так плохо знаете мужчин, что мне хотелось предостеречь вас. (...) И я очень опасаюсь, как бы не вышло что-то совсем другое, чего мы с вами ожидаем.
— Но почему? — спросила я. — Разве я так омерзительна? Разве мистер Рочестер не может питать ко мне подлинную нежность?
— Да нет же! Выглядите вы достойно и очень похорошели в последнее время. И мистер Рочестер, вполне вероятно, очень к вам привязался. Я с самого начала замечала. что он относится к вам по-особому. Бывали минуты, когда подобное предпочтение тревожило меня, внушало желание остеречь вас, но мне не хотелось указать даже на возможность чего-то дурного. Я знала, что подобное предположение поразит вас или оскорбит. А вы были такой тактичной, скромной и благоразумной! И я надеялась, что вы сами сумеете защитить себя. Просто выразить не могу, что я пережила вчера ночью, когда искала вас по всему дому и не могла найти. И хозяина тоже. А потом, в полночь, увидела, как вы вернулись с ним.
— Не стоит обсуждать это теперь, — нетерпеливо перебила я. — Достаточно того, что все хорошо.
— Надеюсь, все будет хорошо до самого конца, — сказала она. — Постарайтесь держать мистера Рочестера на расстоянии вытянутой руки, не полагайтесь не только на него, но и на себя. Джентльмены его положения не часто женятся на гувернантках.
Во мне росла досада, но тут, к счастью, вбежала Адель.
— Позвольте мне… позвольте мне поехать с вами в Милкот! — восклицала она. — Мистер Рочестер говорит «нет!». А ведь в новой карете так много места. Попросите его, чтобы он позволил мне поехать в Милкот.
— Хорошо, Адель, — сказала я и поспешила выйти с ней, радуясь, что избавляюсь от мрачных наставлений. (...)
Час, проведенный в Милкоте, оказался для меня очень нелегким. Мистер Рочестер приказал остановиться у склада шелковых тканей.
И мне было приказано выбрать материи на полдюжины платьев. Для меня это было мучением Я умоляла отложить… когда-нибудь потом… Нет!
Непременно теперь же! (...)С невероятным трудом — он был тверд как кремень — я убедила его взять лишь черный атлас и жемчужно-серый шелк.
Как я обрадовалась, когда мне удалось увести его из этого склада, а потом и из ювелирной лавки! Чем больше он покупал для меня, тем жарче горели мои щеки от досады и унижения. Когда я наконец вновь оказалась в карете, возбужденная и совсем измученная, я внезапно вспомнила (...) — о письме моего дяди Джона Эйра миссис Рид, о его намерении удочерить меня и сделать своей наследницей.
«Каким облегчением, — подумала я, — было бы самое скромное состояние, лишь бы оно обеспечило мне независимость. Мысль, что мистер Рочестер когда-нибудь станет одевать меня, как куклу, невыносима(...)! Я напишу на Мадейру, как только поднимусь к себе, напишу дяде Джону о том, что выхожу замуж, и за кого. Если у меня будет надежда в грядущем принести мистеру Рочестеру приданое, мне будет легче терпеть, что он содержит меня сейчас».
Почувствовав некоторое облегчение от этой мысли (которую я не преминула исполнить в тот же день), я вновь осмелилась встречаться взглядом с моим патроном и возлюбленным, чьи глаза упорно искали мои, пока я отводила их и отворачивала лицо.
Он улыбнулся, и я подумала, что точно такой же улыбки в милостивом расположении духа мог бы султан удостоить рабыню, осыпая ее золотом и драгоценными камнями. (...)
Мы уже подъезжали к Торнфилду.
— Не будет ли вам угодно пообедать со мной сегодня? — уточнил мистер Рочестер.
— Нет, благодарю вас, сэр.
— Осмелюсь спросить, за что же «нет, благодарю вас»?
— Я никогда прежде не обедала с вами, сэр, и не вижу причин для этого, пока…
— Пока что? Как вы любите недоговаривать!
— Пока мне не останется другого выбора, сэр.
— Вы опасаетесь, что я грызу кости, наподобие людоеда или могильного беса, и поэтому вы не хотите разделить со мной трапезу?
— Никаких предположений относительно этого я не строила, сэр. Но я хочу, чтобы еще месяц все оставалось по-прежнему.
— Вы немедленно освободитесь от рабского положения гувернантки!
— Вот как! Прошу прощения, сэр, и не подумаю!
Я буду вести себя точно как прежде. Весь день не встречать вас, как я привыкла. Можете присылать за мной по вечерам, когда у вас будет настроение увидеть меня, и я приду. Но только тогда! (...)
Далее Джейн описывает как она целый месяц разными уловками и шуточными перепалками сдерживала страстную натуру своего жениха. Тактика оказалась верной и дала свои плоды.
Вместо ласковых взглядов меня теперь дарили гримасами, пожатие руки сменилось щипками повыше локтя, а вместо поцелуя в щеку меня больно дергали за ухо. Тем лучше: эти гневные знаки внимания я решительно предпочитала любым выражениям нежности. Миссис Фэрфакс, как я замечала, весьма одобряла мое поведение и перестала тревожиться за меня, а потому я не сомневалась, что поступаю правильно. Мистер Рочестер утверждал, что я совсем его замучила, и грозил страшно отомстить мне за мои выходки, едва истечет назначенный срок — а ожидать этого оставалось совсем недолго. Я тайком посмеивалась над его угрозами.
«Мне удается держать тебя в узде сейчас, — размышляла я, — и не сомневаюсь, что я сумею преуспеть в этом и дальше. Если одно оружие утратит силу, придумаем другое».
Тем не менее я взяла на себя нелегкую задачу. Как часто мне хотелось не дразнить его, а радостно ему уступить. Мой будущий муж стал для меня всем миром и даже более — почти моей надеждой на небесное блаженство. Он встал между мной и религиозными помыслами почти так же, как тень луны заслоняет солнце от людских глаз в часы полуденного затмения.
В те дни я не видела Бога, но лишь Его создание, сотворив из него себе кумира.
Продолжение следует…