Мы живём в эпоху, когда смерть стала будничной. Особенно в русском роке, где, кажется, все давно договорились умирать молча. Ну или с трагичным пафосом, не отвлекаясь на подробности. Кто-то уходит громко, с дымом, сиренами и длинными некрологами на «Кинопоиске», кто-то тихо растворяется в сумраке — как будто и не жил вовсе.
Так было с Александром Скрынниковым, фронтменом ростовского «Зазеркалья». Умер неделю назад — и никто не заметил. Точнее, почти никто. Не потому, что он был незначителен, а потому, что «Зазеркалье» всегда оставалось по ту сторону зеркала. Там, где мрак, правда и странный, щемящий свет.
Да, они не были звёздами — не в смысле глянца и обложек. Их не звали на фестивали, не вставляли в саундтреки к сериалам и не давали гранты. Но попробуйте найти хоть одну группу, у которой было бы столько фантомных биографий, мифов и культовой пыли на демо-записях. Даже Гребенщиков с его дзеном и Архангельским приветом рядом с ними выглядел почти официальным лицом.
“Зазеркалье” — это Joy Division, если бы Кёртис родился в Азове, служил в армии и писал песни на фоне заброшенного ДК.
И да, это не преувеличение. Они выжили в 90-е, ушли на 12 лет в подполье, вернулись не для гастролей, а чтобы снова поиграть в темноте — по-настоящему, как в последний раз. В них не было спеси, не было шоу. Только голые провода, треск усилителя и слова, от которых у подростков мурашки, а у взрослых — ком в горле.
«За красоту, что гибнет в тюрьмах отдалённых…» — это не строчка из архива ФСБ, это песня. 1991 год. До «Русского прорыва» Летова — ещё два года. До моды на политический рок — целая эпоха. А Скрынников уже поёт об этом, будто бы пишет на обломках империи — ножом на стене общежития.
Как его вообще пускали в радиоэфир?
Атмосфера у них была не просто густая, а радиоактивная. Постпанк с душком похоронного марша. Индастриал с налётом армейского котелка. Песни про мертвецов, революцию, про дворовых философов с дурными глазами. Не случайно жанры, которыми пытались описать «Зазеркалье», всегда звучали как диагноз: dark cabaret, апокалиптический шансон, психоделический фолк. Хотя правильнее было бы сказать: «русская душа в аварийном жилье».
Именно поэтому «Зазеркалье» — не просто музыкальный проект. Это феномен. Культурный реликт. Артефакт под бетонной плитой эпохи. Группа, которая могла бы озвучивать Сорокина, снимать клипы на прозу Пелевина, выступать в качестве хоруса в мрачной антиутопии про нашу с вами страну.
Скрынников ушёл. И вместе с ним — часть этого особенного, болезненного и искреннего «андеграунда без шансов». Того самого, который не лез на сцену, не просил аплодисментов, не подписывал контрактов. Просто был. Где-то на границе сна и ржавой реальности. И вот его больше нет.
Но остались песни. Остались кассеты. Осталась память у тех, кто слышал, как ночью сквозь помехи радиоприёмника звучит голос, который нельзя спутать ни с кем. Голос с той стороны зеркала.
Так что да — “Зазеркалье” осталось без Алисы. И больше туда никто не вернётся.