Лимонад «Байкал», искрящийся в обычном стакане, словно звёзды на зимнем небе. Каково это, спросите вы? Нам всем по восемнадцать, а кому-то и больше. Некоторым из нас уже доводилось украдкой пригубить шампанское за пышным праздничным столом, другие тайком делили бутылку портвейна под гулкими сводами школьной дискотеки, а старшим друзьям хватало великодушия позволить нам сделать первый робкий глоток. Более того, большая половина уже имела опыт с женщинами. И пускай это было смешно, неумело и торопливо, но обратной дороги в детство уже нет.
Наша ёлка была редковолосой, словно лысеющий пятидесятилетний мужчина, который с каждым днём всё больше напоминает зимнее поле после косовицы. Казалось, что до этой самой середины жизни ещё целая вечность, а время ползло медленно, как столетняя черепаха, едва достигнув горизонта. Игрушек на ёлке не было, да и зачем они нам? Зато с её ветвей щедро свисали дожди из разноцветной фольги, переливающиеся всеми оттенками радуги. И звезда на макушке — куда ж без неё? Ведь звезда — это символ армии и государства.
Мы, стриженые под полубокс, с трогательными ушками, сидели за длинным столом в ленинской комнате нашего курсантского общежития и смотрели на курсового офицера по прозвищу Бульба. На столе стояли бутылки лимонада, бисквитные пирожные и рассыпанные горкой конфеты: карамельки, «Красный мак», «Ромашка» и даже «Мишка косолапый» — именно эти лакомства мы старались схватить первыми своими цепкими пальцами.
Вчера я получил открытку от той девушки, в которую был влюблен. «От всей души желаю вам, сударь, новогоднего приключения!» — написала она своим изящным девичьим почерком. Мне было приятно, но где же здесь место для приключений? Люди вокруг казались персонажами из сказки про потерянное время — они навсегда остались детьми. Но кто же теперь сможет их разбудить?
Дед Мороз с бородой из медицинской ваты, голос которого звучал весело и задорно, предлагал нам петь песни и рассказывать стихи — особенно тем, кто уже успел переспать с женщинами и выпить водки! Но никто не хотел выступать. Сейчас я бы смело встал на табурет, выпятил живот и рассказал что-нибудь интересное. Да что там, возможно, даже спел бы! Но тогда меня охватило чувство глубокой обиды: казалось, что нас высмеивали, считали неполноценными людьми. Но мы справимся, придет и наш черед встретить настоящий Новый год.
Снегурочку играл курсовой разгильдяй Женька Свиридов, который тоже веселился, но не над нами, а над самим Дедом Морозом. Она кокетливо строила глазки Зуевичу, пыталась залезть к нему на колени. В итоге Зуевич дал ей звонкую оплеуху. Бульба ничего не заметил, приняв наш смех за долгожданное веселье, которое должно было порадовать командование. «Ну вот, мальчики наконец-то расслабились, — подумал он. — Слава Богу, слава КПСС, с Новым годом, дорогие товарищи!»
Утро предновогоднего дня началось неожиданно — с обыска.
С самого полдня, словно осенние листья, вихрем закружились по казарме незваные гости. Они ворошили постельные принадлежности, перетряхивали тумбочки, рывком открывали рундуки и рылись в баталерках. Наконец-то их усилия увенчались успехом: в руках оказалось около двух десятков бутылок «777», «Солнце в бокале» и «Агдам».
На построении кто-то решился на дерзкий поступок — начал бить одну бутылку о другую. Коридор заполнился приторным ароматом дешёвых напитков, вызывая тяжёлые вздохи у тех, кому не повезло. Бульба, казалось, вышел из себя: «Кто осмелился?! Выйди из строя!» — гремел его голос. Тем, у кого обнаружили контрабанду, было назначено по пять нарядов вне очереди.
Теперь мы сидели в ленинской комнате, прикованные взглядом к экрану телевизора, где шёл «Голубой огонёк». Там, среди праздничной суеты, за столиками расположилась настоящая элита великого государства: космонавты, учёные, передовые доярки, шахтёры, геологи и металлурги. Все они поднимали бокалы с шампанским, наслаждаясь моментом, когда разноцветное конфетти взлетало вверх. До этого момента нам показали дорогого генерального секретаря с его знаменитыми мохнатыми бровями, бой курантов и торжественный возглас Бульбы: «С Новым годом, товарищи!»
Полвторого ночи. Удовлетворённый Бульба покидает казарму, оставив последнее распоряжение дежурному по курсу старшему сержанту Ниценко: «Все расходятся по своим комнатам. Лестница запирается на ключ. Завтрак переносится на час позже. Утренняя зарядка отменяется. Желающим досмотреть «Голубой огонёк» разрешено оставаться под личной ответственностью старшины Зуевича».
Однако Дед Мороз отказался от всякой ответственности. Как только за Бульбой захлопнулась дверь, по коридорам начали бесшумно скользить призрачные фигуры.
— Дедушка Мороз, ты ведь проводишь свою внучку до кроватки? — шутливо произносит Женька.
Разъярённый Зуевич бросается в погоню за Снегурочкой, но его кулак попадает лишь в пустоту. Полураздетая девушка уже успела скрыться, оставляя после себя только эхо визжащего голоса старшины:
— Свиридов, твою мать! Пять нарядов вне очереди!
— Но у вас нет такого права! — протестует Женька, всё ещё оставаясь в образе. — Вы же не офицер, не начальник курса!
— Значит, сто раз по два наряда, двести раз по одному! Ты у меня окаменеешь на тумбочке, памятником станешь!
В комнате на четверых мы сбрасываем одежду, погружаясь в полумрак, где лишь слабое сияние луны пробивается сквозь щели ставен. Осторожно отгибаем идеально натянутые простыни, словно вскрываем тайну ночи.
В тишине комнаты вдруг раздается скрип двери — и перед нами возникает суровая фигура замкомвзвода сержанта Малицкого. Его голос звучит торжественно, словно вершина успеха:
— И здесь спят. Молодцы!
Дверь захлопывается, оставляя нас снова в темноте. Мы лежим молча, пока наш сосед Леха Кузьминов, известный под прозвищем Рембрандт, не нарушает тишину шепотом заговорщика:
— Пацаны! У меня есть кое-что...
Мы садимся вчетвером на жёстких панцирных кроватях, и каждый из нас, будто открывая древнюю тайну, прикасается к холодной бутылке «Агдама».
— Молодчина, ван Рейн! — восклицаю я, удивлённый находчивостью товарища. — Как ты умудрился её сохранить? И почему она такая мокрая?
— Я спрятал её в сливном бачке, прямо под потолком, — объясняет он, и в его голосе слышится гордость за своё изобретательство.
Бутылка медленно переходит из рук в руки, каждый делает глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— С Новым годом!
— С новым счастьем!
Жизнь, кажется, начинает обретать новые краски. Этот «Агдам», оказывается, вовсе не такой противный, как казалось сначала. Тело наполняется теплом, душа — нирваной, а сердце — нежностью к своим товарищам.
— Рембрандт ван Рейн! — говорю я, нежно гладя Леху по коротко стриженной голове.
— Алексей Агдамович! — смеясь, отвечает он.
Смех тихий, почти беззвучный, растворяется в темноте, оставляя после себя лишь ощущение единства и тепла.
В окнах старого жилого дома напротив мерцают разноцветные огоньки гирлянд — словно сами стены дышат теплом и радостью. Это именно тот миг, когда понимаешь: вот оно, настоящее человеческое счастье, до которого нам, молодым, расти и расти. Я смотрю на эти окна, такие уютные и манящие, и еще не ведаю, что через три года в подъезде этой самой «сталинки», расстегнув мех своей кроличьей шубки и склонившись над нежной грудью дочери профессора, почувствую, как сердце замирает от неожиданного восторга.
А во дворе снег падает тихо, невесомые снежинки танцуют в воздухе, будто парят между землей и небом, освещенным праздничными огнями. Если долго смотреть на этот танец, кажется, что они не опускаются вниз, а поднимаются вверх, в эту сверкающую зимнюю сказку. Вот она, первая новогодняя ночь в Ленинграде, полная надежд и обещаний.
И сколько же еще будет таких ночей впереди! Сколько всего нас ждет…