Хорошо известна мука Достоевского о Боге. Религиозные вопросы о Боге и его существовании, о вере и неверии, о сосуществовании зла в мире и Бога – в центре его совести.
«А меня Бог мучит. Одно только это и мучит» - говорит Дмитрий Карамазов, озвучивая мысль автора. В.В. Зеньковский очень глубоко раскрыл эту тему: «Достоевский всю жизнь оставался религиозной натурой, всю жизнь «мучился», по его выражению, мыслью о Боге».
Но мучился он этой мыслью по-русски, не так, как не мучается, а рассуждает западный человек, как правило теолог в рамках схоластической традиции. Там не мука совести, а логические упражнения. По крайней мере, во времена Достоевского уже было так. И такие редкостные исключения как Кьеркегор – это уже совсем «последние из могикан, те христиане, которые мучались вопросами о Боге и проливали за это кровь.
И вот далее существеннейшее уточнение у Зеньковского, которое и раскрывает истинную муку Достоевского: «Поистине – не столько Бог мучил Достоевского, сколько мучил его человек, – в его реальности и в его глубине, в его роковых, преступных и в его светлых, добрых движениях». Это очень точно, и все творчество Достоевского доказательство этому.
И действительно, Достоевский ведь не теолог и не богослов, это русский писатель-философ, русский человек, для которого, как и для всей русской мысли главной была тема не о Боге, а о человеке. И Достоевский здесь кульминация и вершина. Все же не зря Бердяев назвал его величайшим антропологом.
В традициях русской религиозной жизни не принято чинить, как выражался В. Розанов, «допросы Богу». Теодицея – не русский путь, и не русский религиозно-богословский дискурс. Богу русский человек доверяет, а вот человека спасает. Поэтому не теодицея, а антроподицея – русская религиозно-философская традиция. Человек в центре, но опять не так как на западе, где человек пропал в «безбородом гуманизме», как говорил один из главных критиков западного гуманизма в России Николай Федоров.
Сначала гуманизм возвел до небес наличного человека, культивировав все его плотски-греховные, но такие соблазнительные проявления, но потом сам же не вынес их и уничтожил человека в постгуманизме. Смерть человека – истинная судьба западного гуманизма.
В чем же эта религиозная мука Достоевского о человеке?
Можно полагать, что Достоевский открывает измерение неверия в человеке, неверия в Бога. И это шокирующее откровение, для человека XIX века. Не зря же Вяч. Иванов, очень точно назвал Достоевского «змием искусителем», расшевелившего невероятнейшие бездны его темных пластов. И шоком стало то, что в России возможен атеизм. По интонации диалогов в романах писателя видно, что «атеист» для XIX века совсем не то, что атеист современный. Тогда – это своего рода поступок, позиция, манифест, сильное заявление, определенного рода риск; сейчас – это обычная установка гедониста-потребителя, конформиста, безразличного вообще ко всем проявлениям добора и зла.
Это шокирующее откровение тем более для русского человека, который жил в парадигме самодержавия, православия и народности вдруг обнаружить такое количество «бесов», атеистов, нигилистов и проч. Откуда они взялись? Ведь это действительно странно. Святая Русь к этому как будто не располагала. Но, как известно, в тихом омуте…
Можно, конечно, как это делают либералы, винить саму русскую жизнь, русскую власть и русского человека, а можно, как славянофильски ориентированные видеть причину в пришлых западных идеях, соблазнивших и развративших людей близкой русскому человеку идеей справедливости. Как это и произошло с самим Достоевским в молодости.
Но первые (либералы) ничего не понимают в русской жизни, русском человеке, исходят не из знания, а из антинациональных русофобских стереотипов; вторые (славянофильствующие) преувеличивают деструктивное влияние запада. Хотя они, разумеется, намного ближе к истине, но лишь в том смысле. Что увлеченность западными идеями заслоняет собственные духовные сокровища.
И что же Достоевский?
Он глубочайший знаток русского сердца как всечеловеческого, и его открытия-откровения, совершенные на русском «материале», в контексте русской жизни, которую он изжил, как говорится «с потрохами», знал ее самые потаенные и скверные проявления применимы в универсальном плане, ко всем людям. Это и есть всечеловеческое открытие человека.
Его открытие в том, что он раскрывает измерение неверия в человеке, задает вопрос, существенно расширяющие кантовские: как возможно неверие? Возможно ли? Неужели человек способен не только на веру, которая в известном смысле «абсурдна» по Тертуллиану, но и на неверие? Поэтому что верить не «легко», требуется подвиг веры, о котором сам Достоевский сказал, что «через большое горнило сомнений моя осанна прошла». Вера без дел мертва и к тому же это дар Божий. С верой все очень непросто.
Но неверие? Что это? Не сумасшествие ли это, не поза ли, не лицемерие ли, не болезнь ли, не лихорадка ли?... Не Божье ли это испытание, и своего рода «эксперимент»? Как, как возможно неверие, да еще в такой глубоко православной стране?
Полагать, что неверие – это лишь минус веры, отрицательная величина, и что это очень плохо и неправильно, потому что надобно верить, а не наоборот – значит существенно умалять человека, его способность не только на веру, но и на неверие. Его способность вообще на то, о чем еще никто и не догадывается.
Вот так и начинается вся эта лихорадочная «вихревая антропология» у героев Достоевского, вся эта «истерика», все эти бесконечные вопросы о вере и неверии в Бога, которые современному человеку могут показаться уже старомодными и не актуальными. Да и не понятными.
Но автор вопрошал о человеке. Его не Бог волновал, а то, верит или не верит человек. Это вопросы о человеке, о его вечном существе, о его тайне, о тех подвалах его души, в которые вмещается не только божественная ангельская высота и чистота, но и тьма неверия, нигилизма и цинизма, богоотрицания как неверия и отрицания самого существования и самого человека. А значит и России, как богохранимой спасительницы человечества.
И в этом тема о человеке и тема о России смыкается у Достоевского, смыкается абсолютно, смыкается так, что никакому либеральному литературоведению не удастся развести «плохой» «Дневник писателя» и «гениальные» его романы. Достоевский един во всех своих произведениях.
Не будем, конечно, прямолинейно экстраполировать образ, скажем, П. Верховенского на всю эту современную пост- и трансгуманистическую вакханалию, но кажется, что пророчества Достоевского относятся не только к «революционным бесам», но даже в большей степени к бесам постчеловеческим. А это уже очень актуальная тема для современности. И нужно уже переступить эту действительно трагическую страницу нашей истории и посмотреть в лицо этому новому бесу, который в отличие от красного ненавидит не царя-батюшку, а самого человека как образа Божьего. Вот, куда ведет антропология неверия.