Весной 1772 года в Париже появилась женщина. Она называла себя «принцессой Владимирской». Утверждала, будто является дочерью императрицы Елизаветы Петровны. Она говорила спокойно. Не как человек, который убеждает — скорее как тот, кто рассказывает о чём-то уже случившемся.
Её история казалась слишком цельной, чтобы быть случайной.
Имя её было… неясным. Кто-то называл её Елизаветой, кто-то — Франсуазой. В Лондоне её знали как мадемуазель Тремуйль. В Вене — как фройляйн Франк. В Италии — как княжну Тараканову. Единственное, что оставалось неизменным — её история.
По её словам, мать умерла при родах. Девочку воспитали в тайне, а теперь пришёл её час — вернуть себе наследство. Её окружали польские изгнанники, русские авантюристы, иезуиты и просто любопытные. Некоторые ей верили. Некоторые — использовали.
Слух о ней дошёл до Петербурга. Екатерина II, правившая страной уже почти десятилетие, знала цену мифам. Всплывали то «чудом спасшиеся дети Ивана VI», то «воскресшие Романовы». Но женщина с претензией на трон, выдающая себя за дочь Елизаветы Петровны — это было и личное, и опасное. Особенно на фоне только что начавшегося восстания Пугачёва.
Екатерина поручила устранение угрозы своему верному слуге — графу Алексею Орлову. Тот отправился в Ливорно, где в одной из вилл остановилась самозванка. Вошёл в её доверие. Обещал флот, армию, признание. Предложил брак.
Весной 1775 года Орлов пригласил её на борт русского фрегата. Как невесту. Когда она переступила трап — корабль отчалил. Позднее он напишет:
«Я действовал не как соблазнитель, но как солдат короны. Приказ был — выполнить».
В Петербурге её поместили в одиночную камеру в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Допросы вели чиновники из Тайной канцелярии. Пыток не было, но холод и молчание разрушали быстрее. Её показания путались: то она дочь, то «была только подставлена», то «мать жива».
Она писала прошения. Плакала. Затем — замолчала.
В декабре 1775 года поступило официальное сообщение: «узница умерла от чахотки». Тело похоронили на кладбище Александро-Невской лавры без имени.
Но слухи остались. Кто-то говорил, что в 1777 году при наводнении её видели в камере, когда вода поднималась до пояса. Картина Константина Флавицкого «Княжна Тараканова» — воплощение этой легенды. На ней — женщина в белом платье, стоящая в сырой камере под потолком. Вода — на уровне колен. Взгляд — в сторону света.
Кем она была? Вероятно — дочь мелкого польского дворянина, образованная в католическом монастыре. Умна. Убедительна. Без роду — но с голосом. И с историей, которую захотели услышать.
Она стала символом времени, в котором трон можно было попытаться взять — одной только речью.