Корабль покачивался на черных волнах, скрипя переборками, будто старыми костями. Татьяна лежала в каюте, прислушиваясь к каждому шороху за тонкой стенкой. Там, за слоем фанеры, шевелился Родион — слышался звон стекла (виски на ночь?), скрип койки под его весом. Она впилась ногтями в подушку, вспоминая его губы на своей шее, грубые пальцы под платьем. Тело предательски отозвалось дрожью.
Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
— Вы не спите. Я вижу свет под дверью, — голос Родиона прозвучал как приказ.
Она не успела ответить. Дверь распахнулась, и он вошел, заполнив каюту запахом табака и дорогого одеколона. В руке — бутылка, в глазах — мутное пламя.
— Нельзя быть одной после такого дня. — Он налил виски в стакан, протянул ей. Пальцы коснулись ее ладони, задержались дольше нужного.
Она выпила залпом. Огонь в груди расстегнул что-то внутри.
— Вы пришли извиниться? — спросила, глядя на его кадык, вздрагивающий при глотке.
— Пришел сказать, что вы — безрассудная, невыносимая... — он шагнул ближе, тень от его ресниц упала на скулы, — и что я не спал несколько ночей.
Его дыхание смешалось с ее. Первый поцелуй был как удар током — грубый, с привкусом спирта и ярости. Он вцепился в ее волосы, притягивая к себе, его губы скользили по шее, целовали грудь которую он прикусил в порыве страсти, заставив ее вскрикнуть.
— Родион... — ее протест утонул в его влажных губах.
Он прижал ее к стене, расставил ее длинные ноги. Рука вмиг оказалась под подолом ночнушки. Его пальцы впились в кожу бедра, поднимаясь выше, залезая в трусики.
— Вы этого хотели, — прошептал он в ее губы. — С тех пор как вошли в тот проклятый зал в черном платье...
Она захрипела, когда он сжал ее грудь через тонкий хлопок ночнушки. Голова пухла от алкоголя и желания. Ее руки сами потянулись к его поясу, расстегнули ширинку.
Но тут в щель иллюминатора вполз лунный свет, осветив шрам на его шее — след от ножа, о котором шептались в интернате. «Он бил жену», — вспомнила Татьяна рассказ завуча.
— Стойте, — она отстранилась, ловя воздух. — Я не могу...
Он замер, рука все еще под ее юбкой. Глаза сузились:
— Играешь в недотрогу? После того как сама...
— Это ошибка, — она вырвалась, прикрывая голую грудь руками.
— Вы — начальник. Я — подчиненная. И даже если бы... — голос сорвался, — я не стану одной из ваших ночных сказок.
Он рассмеялся хрипло, поднося ко рту бутылку:
— Какие благородные принципы. А как же твои стоны минуту назад?
— Это было слабостью, — она выпрямилась, чувствуя, как горит лицо. — Уйдите.
Он ударил кулаком в стену.
— Ты сама пришла в мою жизнь! С этими губами, с этими глазами... — он схватил ее за подбородок, сжал так, что выступили слезы. — Не смей дразнить и отступать.
— Это вы дразните! — она вырвалась, стирая с губ его вкус. — Приказы, взгляды, «случайные» касания... Вы хотите власти, а не меня.
Тишина повисла, как нож на веревке. Родион отступил к двери, поправляя мятую рубашку.
— Хорошо, — сказал он ледяно. — Но помни: однажды ты сама вернешься. И я заставлю тебя принадлежать мне.
Дверь захлопнулась. Татьяна упала на койку, сжимая простыни. Где-то за бортом кричали чайки, предвещая шторм. Она плакала, пока рассвет не смыл ночь в черное море.