Легенда. 1957 год, полярная метеостанция у Диксона. Там, где карта заканчивается не потому, что дальше ничего нет, а потому что никому туда не надо.
"Станция наша стояла ближе к заливу Бегичева, на склоне. Постройка как постройка — фанерные стены, покрытые оловянной краской, железная крыша, пару антенн вмерзли в лёд по периметру. Тепло только возле печки. Снаружи — ни одного дерева, только снег и горизонт. За ним — тьма, ветер и ледяной хруст.
Меня звали Анна Петровна, метеоролог второго разряда. Тогда мне было 32. На станции мы зимовали вдвоём: я и радист, Михаил Артемьевич. Мужчина тихий, отставник флотский, старше лет на пятнадцать. Почти не пил. Говорил мало, зато когда говорил — слушать хотелось.
Ротацию нам назначили на март, так что с ноября до весны — как на острове. Связь раз в сутки, продукты на три месяца, дизтоплива впритык. Так всегда было. Нас этим не удивишь.
Декабрь начался спокойно. Мороз до -43, ветер крепкий, но без шквалов. Ветер с юго-запада — значит, на Таймыре тоже метёт. Стандарт: атмосферное давление, температура, скорость ветра, осадки — доклады каждые шесть часов. Мы не жаловались. Знали, на что шли. Вечером — шахматы, рыбные консервы и приёмник на средние волны. Пластинки на ручке крутили — «Песенка фронтового шофёра» и Шульженко.
Первая странность пришла двадцать пятого декабря. Ровно в 01:12 по нашему времени. Михаил тогда ещё не спал — я проснулась от звука: он прибежал ко мне босиком, с приёмником на груди.
— Послушай, — говорит.
Приставляет наушники.
Частота — 17,3 МГц. Длинные волны. Не наша полоса. Но шум — не фон. Чёткий, ритмичный. Словно телеграф, но не азбука Морзе. Слишком быстрый и слишком точный. Как если бы кто-то пытался что-то нам сказать, но не нашими средствами.
Мы записали. Я даже нарисовала последовательность символов — выглядело как равные отрезки, кое-где пульсирующие точки, в конце — чёткая пауза. Три раза подряд, потом тишина. Михаил пытался расшифровать. Ни один код не подходил.
— А может, китайцы? — пошутила я.
Он не рассмеялся. Только головой покачал.
Два дня ничего не было. Мы даже забыли. Потом снова — 27 декабря, 03:04. Та же частота. Та же передача. Добавилось два новых символа в начале, будто заголовок.
Передали в центр. Оттуда — молчание. Ни подтверждения, ни инструкции. Как будто не услышали. Михаил связался напрямую с Диксоном — там только плечами пожали. У них этой частоты вообще в списках не было.
Потом начали появляться круги.
Сначала один — примерно в полукилометре от станции, прямо на льду. Я пошла по проверке утренней обстановки — и увидела. Снег вокруг цел, нет ни следов, ни трещин. А в центре — круг, чёрный лёд, идеально гладкий, как линза. Диаметр — метра три. Словно кто-то резал изнутри. Но лёд крепкий, я щупом проверила — не проломлен.
Через два дня появился второй. На запад от первого, в 400 метрах. Тоже без следов. Тоже круглый. Снег не тронут. Мы сделали фотографии, но в темноте и пурге толку мало.
31 декабря, под Новый год, мы всё-таки поставили ёлочку — с собой притащили искусственную, маленькую. Михаил налил по сто грамм спирта. Помолчали. Слушали, как часы тикают. Потом снова — сигнал. Уже на 18,7 МГц. Аппаратура у нас такой частоты не поддерживала — но Михаил поймал как-то вручную, настроил конденсатор. Было ощущение, что приёмник сам ловит это, вопреки всему. И там — не коды. Там был звук.
Не голос. Не музыка. Что-то между. Пульсирующее, будто сердце станции. Паузы, затем всплеск. И в конце — короткий отрывок, похожий на слово. Не русское, не иностранное. Но слишком... осмысленное, чтобы быть случайностью. Михаил выключил приёмник, не сказав ни слова.
Вечером пришёл дед из зимовки. Его звали Гавриил, жил он в деревянном домике километрах в семи к юго-западу. У него были собаки и пара куриц. Он приносил нам свежие яйца раз в месяц. Тот был редкий случай, когда он пришёл без предупреждения. Просто вошёл в тамбур и сел.
Мы накормили, напоили. Он ел молча, потом поднял глаза:
— Вы, — говорит, — не ходите к льду по утрам.
— Почему?
— Метели начались. В такую погоду — они выходят. Не к вам. Просто из воды.
Мы переглянулись. Я спросила:
— Кто — «они»?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Но круги — это не вы.
Сказал и ушёл. До конца зимы мы его больше не видели.
Я не знаю, был ли он пьян. Или просто стар. Но с тех пор метель не прекращалась. Станция завывала как пароход. Ветер бил в стены с такой силой, что ложки дрожали на столе. Радиосвязь ухудшилась. Иногда приходили пустые сигналы — просто тишина в эфире, как будто кто-то держал кнопку, но молчал. Иногда — те же коды, только уже длиннее. Мы всё записывали. Отправляли в центр. Ответа не было.
Последний круг мы увидели в феврале. В трёх метрах от станции. Почти под стеной. Снаружи — следов нет. Внутри — лёд будто выжжен. Михаил попытался пробить — лезвие отскочило. Словно под тем местом лёд другой. Живой.
И вот тогда — пришла последняя радиограмма. Это было ночью. Приёмник включился сам — я проснулась от того, что лампы загорелись. Михаил уже сидел на кухне, не моргая.
На шкале — 21,1 МГц. Даже лампы у нас не такие были. Но он слушал. Я подошла, надела наушники. И там...
Это было «прощание». Я не знаю, как объяснить. Оно не звучало, как слова. Оно чувствовалось. Ни страха, ни угрозы. Просто... чужое понимание. Словно что-то издалека поняло, что здесь оно не нужно. И ушло.
Сигнал длился четыре минуты. Потом тишина. Полная, окончательная.
Весной нас заменили. Вертолёт прилетел в метель. Круги к тому времени растаяли. Записи и схемы я передала, никто ничего не сказал. Михаила перевели в Архангельск, я — на Новосибирские острова.
С тех пор прошло больше тридцати лет. Я не слышала об этом больше ни от кого. Ни одного упоминания. Как будто ничего и не было.
Но когда я слышу ветер у окна — иногда ловлю себя на том, что различаю те паузы. И те импульсы.
Они не были злыми. Просто... не наши.
И, может быть, больше никогда не вернутся. А может — только ждут, пока снова станет тихо."
Что думаете?