В деревне Верхние Лозы жило немного людей. В лучшие годы — до шестидесяти, потом тридцать, а теперь — восемь. Из них семеро — пожилые. И один — почтальон Костя, тридцатилетний и вечно обиженный на жизнь.
Валентина Петровна и Степан Михайлович были самыми старыми. Им обоим — за восемьдесят. Она — бывшая учительница начальных классов, строгая и правильная, даже теперь. Он — бывший агроном, ворчливый, с вечно хмурым взглядом и привычкой поправлять очки, которых давно не носил.
Их дом стоял на краю деревни, с покосившимся забором, облупленным крыльцом и яблоней, которая уже не плодоносила. Жизнь была размеренной, унылой, немногословной. Утром — каша, днём — радио, вечером — воспоминания. Внуки не приезжали, дети жили в городах, письма не писали. Только в телевизоре кто-то смеялся, ел, плакал.
— Помираем медленно, но честно, — бормотал Степан.
— Лучше медленно, чем на чужой шее, — парировала Валентина.
Так и жили. Пока однажды всё не изменилось.
Началось с того, что Степан, выйдя утром во двор, вдруг понял, что не чувствует боли в колене. Обычно он с минуту разрабатывал ногу, ругался, держась за забор. А теперь — встал и пошёл, как в пятьдесят. Потом взглянул в окно и увидел, что Валентина стоит перед зеркалом и гладит щёку. Щека — ровная, румяная. Морщины будто стали мягче.
— Ты чего?
— Сама не знаю… Погляди, как будто кожа… лучше.
— Ты мазалась чем?
— Ничем. Спала.
К вечеру они оба чувствовали себя иначе. Сил больше. Дышалось легче. Валентина сходила за водой и не устала. Степан даже покосил траву за домом, впервые за лет пять.
— Может, весна действует? — предположил он.
— Может, просто повезло.
А наутро Степан стоял перед зеркалом с бритвой в руке и смеялся:
— Ты глянь! Усы как раньше — не седые, а чёрные.
Валентина подошла ближе. Глаза — ясные. Щёки — румяные. Волосы — чуть темнее. Складки на шее — меньше.
Они выглядели лет на шестьдесят.
Прошёл день. Потом второй.
Старики молодели. Постепенно, но неотвратимо. Степан снова курил у сарая, как в молодости, щурясь на солнце. Валентина начала надевать старые платья, которые пылились в сундуке с 80-х. Они начали слушать пластинки, которые пылились в шкафу. И танцевать — сначала неловко, а потом с азартом.
В деревне никто ничего не замечал — все сидели по домам. Костя-почтальон приезжал раз в неделю, оставлял газеты, не вдаваясь в подробности.
На третий день Валентина впервые за десятилетия накрасила губы. На четвёртый — они пошли к реке, босиком. Смеялись, как дети. Вечером он поцеловал её, как в те годы, когда она ещё носила косу, а он рисовал её в тетрадях.
К утру пятого дня им было по сорок.
— Это неправильно, — сказал Степан, глядя на ладони. — Посмотри, у меня шрамы с пальцев исчезли. Те, что я в армии получил.
— А я стала слышать. Слышать хорошо, как в молодости. Даже лучше. Степ, что это?
Они молчали.
Потом он пошёл в сарай и нашёл старый дневник — туда записывали всё странное, что происходило в деревне: рой пчёл без улья, вода, которая закипала без огня, исчезновение тени у местного охотника. Всё было в прошлом. Забылось. Списалось на старость, фантазии.
Но теперь он верил: это место… особое. Всегда было.
— Может, это подарок? — спросила она. — За то, что дожили, вытерпели?
— Подарки не бывают без платы.
На седьмой день им было по тридцать пять. Они поехали в райцентр. Взяли билеты в кино. Съели мороженое. Держались за руки. Она смотрела на него влюблёнными глазами, а он — не мог поверить, что это снова происходит.
Но вечером в доме стало холодно. Не физически — внутри.
Кошка ушла. Сама. Без следов. Радио перестало ловить частоты. Часы остановились. В зеркале, на долю секунды, Валентина увидела не себя — а старуху, с пустыми глазами. Потом — опять её лицо. Но холод остался.
На восьмой день они проснулись и поняли: им около двадцати.
Кожа — гладкая, волосы густые. Сердце — как мотор. Но глаза… глаза были другие. Не их. Взгляд — чужой.
Степан сказал:
— Что-то уходит. С каждым днём. Что-то своё.
Она молчала.
В ту же ночь он услышал стук. Кто-то — снаружи. Ритмично. В дверь.
Открыл. На пороге стоял Костя, но не тот, что привозил газеты. Этот — старый. Морщинистый. Глаза — тёмные. И голос не его:
— За всё платят. Ты ж знал. Ничего не бывает просто так.
И исчез.
На девятый день Степан проснулся и не узнал Валентину. Молодое тело. Лицо — чужое. Взгляд — стеклянный. Она смотрела на стену, не моргая. А потом сказала:
— А как звали нашего сына?
Он не ответил сразу.
— Ну… Саша?
Она долго молчала. Потом прошептала:
— У нас не было сына.
Была. Дочь. Лена.
Они поняли: каждый прожитый день в обратную сторону стирает что-то из памяти. Из сути. Они становились моложе телом — но беднее душой. Уходили годы. Потом чувства. Потом воспоминания.
А за ними — и сами они.
На десятый день они проснулись шестнадцатилетними. Степан смотрел в зеркало и не понимал, кто это. Валентина сидела у окна и повторяла одни и те же слова: «Я — Валентина. Я люблю Степана. У нас была Лена. Дом с яблоней. Я — Валентина…»
В полночь они пошли на кладбище. Их ногам было легко, телам — бодро, но сердце ныло. Степан искал взглядом фамилии. Нашёл. Степан Михайлович Бахмутов. Валентина Петровна Бахмутова. Даты — всё сходилось. Они умерли год назад. Похоронены рядом.
Тишина давила. Снег хрустел под ногами.
Их тела были молоды. Но души... стояли у своих могил.
— Мы не живы, — сказал он.
— И не мертвы, — добавила она. — Мы в середине.