Анна долго не решалась произносить слово «развод». Оно будто застряло у неё в горле — как кость, которую невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Олег ушёл тихо. Без скандалов, без криков, без «как ты могла». Просто собрал вещи, сказал: «Я не люблю больше», — и ушёл. Даже не хлопнул дверью. Она знала, что у него есть другая — та, что смеётся звонко, гладит по голове и не задаёт лишних вопросов.
После его ухода всё внутри обмякло. Анна просыпалась утром, смотрела в потолок и не понимала, зачем вставать. Работу бросила — потому что не могла больше терпеть лицемерные взгляды коллег, дежурные «держись» и пустые советы. Мама звонила каждый день и говорила, что «всё наладится». А подруга Ира тащила её в кафе и пичкала пирожными. Но всё это казалось чем-то посторонним. Как будто жизнь теперь текла мимо неё.
Она собрала сумку в один вечер. Взяла немного одежды, тёплый свитер, книги, старую плёнку с детскими фото. И уехала в деревню Полуночное — в бабушкин дом, который пустовал вот уже восемь лет. Зимой там бывало холодно, дороги заметало, автобус ходил раз в неделю. Но именно туда её тянуло. В место, где всё было по-простому. Без зеркал, без вопросов, без суеты.
Дом встретил её молчанием. Скрипнули двери, пахнуло сыростью и чем-то щемяще знакомым — как будто бабушка Клава только что вышла на улицу. Кухонные полотенца висели на месте, на подоконнике стояли три баночки с засушенными травами: чабрец, мята, зверобой. Анна развязала платок с узелками, развесила вещи по стульям и включила свет — лампочка мигнула и тускло загорелась. Электричество в Полуночном было, но работало, как захочет.
Первую ночь она спала, укутавшись в три одеяла. Дрова в печке потрескивали, за окном завывал ветер, и казалось, будто кто-то невидимый шепчет в темноте. Во сне Анна увидела женщину в старинной одежде. Та стояла у леса и смотрела на неё внимательно. Лицо было похоже на бабушкино, только моложе. Женщина ничего не говорила, но в руке держала кулон в форме снежинки. Утром Анна нашла точно такой же кулон на комоде. Она не помнила, чтобы привозила его с собой.
Дни потекли неспешно. Анна вставала рано, топила печь, заваривала чай в эмалированном чайнике. К вечеру дом наполнялся запахом варенья, хлеба и дыма. Она начала прибираться: мыла полы, перебирала ящики, вытирала пыль с рамок, в которых давно потускнели фотографии. Бабушка всегда говорила: «Если руки в деле — сердце молчит». И действительно — боль, которая недавно сводила её с ума, теперь отступила на шаг назад.
Однажды, поднимаясь на чердак за пустыми банками, Анна наткнулась на старый ларец. Пыльный, с резьбой в виде спиралей и рун. Замка не было — только крючок. Внутри лежали письма, аккуратно перевязанные бечёвкой, и несколько засушенных трав. Одно письмо было адресовано: «Моей внучке. Если сердце болит». Почерк бабушки. Под ним — странный рецепт настоя: зверобой, мята, три капли дождя с северной стороны дома и «капля сна». Анна хмыкнула, но травы заварила. А дождь в тот вечер и правда пошёл — медленный, липкий, с севера.
После настоя ей стало легче — как будто внутри кто-то вытер стекло и стало видно, что живо. Она впервые за долгое время вздохнула глубоко. На следующее утро ей снился берег Белого моря. Там стояла старуха в платке, глаза блестели, как лёд, и голос был скрипучим, но добрым:
— Пришла, значит. Знала ведь. Ты ж не просто так.
— Кто вы? — спросила Анна во сне.
— Та, что помнит.
Проснувшись, она обнаружила в кармане халата льняной платочек с вышитой буквой «К». Бабушкин.
Соседи по деревне были немного странные, но добрые. Тётя Вера приносила ей молоко и яйца, звала «Аннушкой» и часто повторяла: «Клава знала, кого учить. У тебя внутри север — холодный, но настоящий». Анна улыбалась, хотя не до конца понимала, что это значит.
Снег ложился медленно, день за днём укутывая деревню в белое молчание. Анна начала вести тетрадь: записывала сны, заметки о травах, странности — например, как часы в кухне теперь шли точно, хотя никто их не чинил. Или как печь больше не дымила, хотя трубу никто не чистил.
Она снова и снова возвращалась к письмам. Елена, та женщина из ларца, писала о вещах, которые звучали как сказки: об обряде воды, о зеркале в морозе, об уме, что «ждёт пробуждения». Сначала Анна воспринимала это как вымысел. Но со временем поняла — всё это не просто истории.
Однажды весной, когда лёд начал трескаться на реке, Анна отправилась к морю. Дорога была сложная — снег, вода, ветер. Но что-то внутри вело. На берегу она снова увидела ту старуху из сна. Только теперь — вживую.
— Ты теперь не та, что раньше, — сказала она, кивая на кулон у Анны на шее.
— Кто вы? — Анна повторила.
— Последняя из нас. Ты слышишь. Ты помнишь. Сохрани.
Старуха ушла в лес, не оборачиваясь.
Анна долго стояла у воды. Волны били в берег, чайки кричали где-то вдали. И ей казалось, что всё становится на место. Что боль ушла. Что любовь — это не только мужчина и женщина, а ещё память, корни, земля, вены рода.
Она вернулась домой, развесила на стенах старые фото, приготовила настой и написала в тетрадь: *«Я не потерялась. Я нашлась». *
С того дня она больше не звонила Олегу. Не листала соцсети. Не ждала. В доме её снова было тепло. Печь пела, часы шли точно, а в зеркале по утрам отражалась женщина, у которой было своё лицо. Настоящее.
Анна больше не боялась одиночества. Она жила в доме, который знал её лучше, чем она сама. Варила травы, принимала гостей, иногда ездила в райцентр — за мукой, за новой книгой, за солью.
И каждую весну ходила к морю — туда, где ветер говорил с ней, как с равной.