Он умер в октябре. Я помню запах мокрой земли и то, как мать шептала: «Ну вот, теперь всё…». Мне было десять, и я не понимала, почему не плачу. Отец — мужчина с дрожащими руками и вечным перегаром — почти не жил дома. Его появления были как грозы: громкие, непредсказуемые, оставляющие после себя трещины.
На похоронах я смотрела, как соседи качают головами: «Как же Машенька без папы?». А я думала только о том, что больше не услышу его шаги в коридоре, не увижу бутылки под диваном, не почувствую запаха спирта, когда он, бывало, пытался обнять. Но слёз не было. Только холод внутри, как будто меня саму замуровали в лёд.
Прошли годы. Я научилась не думать о нём. Ставила блоки на воспоминания, как учат в психологических книгах. «Ты не обязана его любить», — повторяла я себе, когда видела отцов в парках с детьми. Но вчера…
Мне приснился сон. Мы сидели на краю моей кровати в детской, которую давно нет. Его рука — большая, с шершавыми пальцами — лежала на моей. Он не говорил ничего. Только смотрел, как в детстве смотрел на сломанные часы, которые пытался починить, но так и не смог. А я вдруг почувствовала тепло. Не то, что обжигает, а то, что проникает в самые глубокие трещины.
Проснулась я от собственного плача. Слёзы текли, как будто за двадцать лет накопился целый океан. И впервые я позволила себе это: не стыдиться боли, не искать оправданий. Просто плакать.