И вдруг внезапная догадка, нередко вызванная вновь поступившим, порой незначительным сообщением, озаряла картину. И расплывающиеся, не складывающиеся звенья соединялись в логическую цель—план врага. Это была великая работа синтеза, умение воссоздать картину по мелочам.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 1 апреля 1944 г., суббота:
ТВОРЧЕСТВО
Я опустился по ступенькам вниз и через небольшую комнату, где ординарец
жарил на докрасна раскаленной печурке оладьи, вошел к подполковнику. Подполковник знаком пригласил меня сесть. Мы хорошо знали друг друга.
Офицеры входили в землянку и, окончив доклад подполковнику, уходили. Тут
были и артиллеристы, и связисты, и саперы, танкисты, и командир гвардейцев-минометчиков, и командир лыжников, и врачи, и два интенданта, и маленький
усатый, жестковолосый командир автороты. Каждому из них подполковник- отдавал распоряжения.
Как мы узнали позднее, замысел операции заключался в следующем: разведка
установила, что немцы собрали сильный кулак для удара по правому флангу одного из наших соединений. Командир соединения решил оставить на месте предполагаемого удара относительно небольшой заслон, который должен был сдержать немцев во что бы то ни стало. Главные силы решено было в течение трех ночей перебросить на левый фланг и нанести удар по ослабленному здесь немецкому фронту в тот самый день и час, когда предполагался немецкий удар по противоположному флангу. В случае удачи наши войска должны были отсечь немецкий кулак, окружить его и разгромить. Группой прорыва в составе нескольких стрелковых батальонов, усиленных артиллерией и танками, был назначен командовать подполковник Верзенко, у которого сейчас я и находился. Эта группа должна была нанести первый удар, прорвать вражескую оборону и, не дожидаясь, тогда в образовавшуюся брешь войдут наши основные силы, идти вперед, громя тылы, перерезая дороги.
Около полуночи подполковник Верзенко закончил свои дела и сел ужинать.
— Товарищ подполковник! — сказал я. — А я ведь помню, как вы в начале
войны всего только ротой командовали.
— Ну, за два-то с половиной года можно кое-чему научиться, — ответил
Верзенко. — Панов, — позвал он ординарца. — Чай готов?
Панов принес чайник, блюдце с печеньем и блюдце с сахаром. Стали пить
чай.
— Да, — сказал Верзенко, — многое изменилось за эти годы, и многому мы
научились. Очень многому. Изменился и наш офицер. Я бы сказал, что в основном наш офицерский корпус приобрел те качества, которые дают основания говорить об облике нашего офицера 1944 года. Тут и возросшее чувство офицерской чести, личного достоинства. И закалка мужества. И школа ненависти к врагу. Всё это очень важно, как и многое другое. Но мне хочется поговорить об одном качестве, которое кажется мне очень существенным.
Мы закурили, и подполковник сказал:
— Наш офицер вошел в эту войну неплохо теоретически подготовленным.
Академически он хорошо знал и что такое маневр, и танковый клин, и клещи,
умел оценить позицию и знал приемы обороны и наступления. Это так. Но у
него не было опыта войны, практических навыков. Между тем на нас обрушилась армия, вооруженная практическим опытом во всех звеньях своего механизма. История показывает, что это обстоятельство всегда имеет серьезнейшее значение. Вот тут-то и надо отметать один из элементов
эволюции, которую проделало наше офицерство: постепенное усвоение техники своего дела. Расширяя свои теоретические знания, мы вместе с тем вооружаемся опытом войны, используем его в боях с врагом. Раньше, когда мне угрожали танковые клещи врага, я, хоть и знал теоретически, что это такое, но терялся, враг казался мне вездесущим, всевидящим. Теперь же, когда мне угрожают танки, я благодаря практическим навыкам знаю сумму приемов для парирования ударов и прибегаю к этим приемам спокойно, без суеты, почти инстинктивно, если можно так выразиться. Это и есть то, что я называю техникой командира. Вы меня понимаете?
— Конечно.
— Но это только основа. Дальше начинается главное: творчество. Возьмем хорошего пианиста. Сидя за фортепьяно, он не озабочен тем, чтобы его пальцы попали на нужные клавиши — это техника, это само собой разумеется. Он весь сосредоточен на выполнении своего творческого замысла. Так и хороший офицер. Вооруженный знанием техники своего дела, он имеет возможность обратиться к чисто творческому решению задачи, не размениваясь на мелочи. Вот творческий рост, творческий облик и есть то существенное, что отличает офицера 1944 года. Об этом и хочется поговорить.
Он налил себе еще стакан чая, помешал сахар ложечкой и сказал:
— Если вы внимательно присмотритесь к тому, что отличает работу лучшей части нашего офицерства в нынешнем — я должен подчеркнуть, невиданном в истории—наступлении Красной Армии, то убедитесь — это творческий элемент во всем: и в оценке позиции, и в разработке атаки, и в нанесении удара, и в расстановке артиллерии, резервов. Нет шаблона. Мы действуем дерзко, внезапно и творчески. Противника, привыкшего к схеме, к штампу, это ошеломляет.
...В 8 часов дали залп гвардейцы-минометчики, и дело началось. В течение
получаса тяжелая, средняя и легкая артиллерия почти всего соединения била по
узкому участку немецкой обороны, перед сельцом Семёновка. В половине девятого в атаку пошла группа подполковника Верзенко. Немцы, не ожидавшие столь мощного удара в день, когда они сами назначили наступление на другом фланге, дрогнули. Верзенко ввел в прорыв танки, лыжный батальон и, развивая удар, двинулся на северо-запад. В девять часов Верзенко был уже в Семёновке.
То, что последовало затем в ближайшие двое суток, казалось мне калейдоскопом впечатлений, ощущений, переживаний, сменившихся быстро, словно во сне. Верзенко неуклонно шел к цели на северо-запад. Он шел, не оглядываясь назад, хотя и не переставал заботиться об обеспечении своих флангов. Верзенко не думал о том, поспевают или не поспевают за ним основные силы соединения. Он должен был идти, рвать коммуникации
врага, бить по тылам, его могли отрезать от основных сил, но он, принимая необходимые меры предосторожности, шел вперед, осуществляя глубокий обход немецких войск на данном участке.
Он шел по весеннему бездорожью. Орудия, автомашины увязали, и люди тащили их волоком иногда по два-три километра. Люди почти не спали и плохо ели. После боя, отбросив немцев, бойцы шли вперед в ночь, не отдохнув, не поев, чтобы не дать врагу закрепиться. Это был тот великий труд наступления, то
неслыханное напряжение человеческих мускулов, человеческой воли, человеческой храбрости, которое можно объяснить только восторгом наступления, стремлением идти вперед.
Первое время немцы не придавали значения этому внезапному удару, они расценивали его как демонстративный, имеющий целью отвлечь их от атаки, предпринятой на противоположный фланг армии. И они продолжали свои атаки на этот фланг, на наш заслон, оставленный перед ними. Но заслон был непоколебим. Его нельзя было пробить. Его нельзя было даже прогнуть. Это был величественный подвиг обороны, равный по своему пафосу тому труду наступления, о котором я говорил. Люди дрались за каждый клочок земли, за каждую яму в земле, за каждый холм на земле, их нельзя было сдвинуть с места.
Только тогда, когда в прорыв были введены все основные силы, немцы поняли наш маневр и, прекратив атаки, стали перебрасывать свои войска к месту прорыва. Жестокие удары посыпались прежде всего на группу Верзенко, продвигавшуюся впереди.
И тут только я полностью понял смысл того, о чем мне говорил подполковник. Я
часто видел его в эти часы и пристально наблюдал за ним. Он сидел в своем
«виллисе», куря короткую трубку, с картой, разложенной на коленях, и состязался с невидимым врагом — немецким генералом, который, возможно, в эту минуту точно так же сидел за картой в нескольких километрах от него. Внешне Верзенко по-прежнему казался совершенно спокойным. Он отвечал на вопросы, шутил. Его глаза вглядывались в окружающее, но это было то поверхностное внимание, какое бывает у человека, чей мозг, занятый решением сложной задачи, лишь автоматически, хоть и вполне рассудительно, реагирует на явления, не относящиеся к задаче. Я знал эти глаза. Я видел их у художников, у конструкторов, занятых работой, — это были глаза творчества.
По десяткам не всегда ясных признаков, противоречивых донесений требовалось составить точное представление о намерениях врага. Это удавалось не всегда. Тогда Верзенко испытывал тревогу, подобную тревоге шахматного игрока, потерявшего ощущение плана противника и вынужденного играть наугад.
— Спокойней, спокойней! — как бы говорил он себе, — обождем, проанализируем точней, все станет, ясным.
Он откладывал карту в сторону и обращался к другим делам.
Но что бы он ни делал, образ карты, сетка тонких и хитрых сплетений красных и
синих линий ни на секунду не покидали его. И вдруг внезапная догадка, нередко
вызванная вновь поступившим, порой незначительным сообщением, озаряла картину. И расплывающиеся, не складывающиеся звенья соединялись в логическую цель—план врага. Это была великая работа синтеза, умение воссоздать картину по мелочам. Это нельзя было объяснить одним техническим навыком вождения войск. Это было то тонкое и яркое проникновение в действительность, которое доступно лишь творчеству. И вот, куда бы ни наносили немцы удар — в вершину, во фланг, в основание нашего клина, — Верзенко всегда предугадывал их удар и навязывал им свою волю. Его артиллерия находилась именно там, где появлялись немецкие танки. Его автоматчики стремительно обходили вражескую пехоту, старавшуюся закрепиться.
Отражая удары, он шел вперед — это была его главная задача. За ночь,
в темноте, по бездорожью он проводил труднейшие переброски подразделений и на рассвете наносил всем кулаком удар там, где немцы меньше всего ожидали.
Мне хорошо заполнился один из маневров Верзенко, и я хочу о нем рассказать.
Это было в ночь, завершавшую вторые сутки прорыва. В 17 часов, засветло, Верзенко занял совершенно пустое, разрушенное сельцо Васильки. Отсюда до местечка Пологое, где сосредоточивались главные немецкие силы, переброшенные для парирования нашего наступления, вели всего две дороги. Одна—довольно прямая, накатанная. Другая—обходная, мало наезженная, о которой разведчики донесли, что по ней пройти нелегко. Она выходила во фланг к Пологому.
— Какой дорогой нам идти, как вы думаете, Иван Петрович? — спросил Верзенко одного из своих офицеров, недавно прикомандированного к нему. Они сидели в полуразрушенной избе над картой.
— Думаю, что выбор не велик. Надо во фланг по плохой обходной дороге, —
сказал офицер. — Не идти же в лоб по прямой дороге!
— Ну, нет, — возразил Верзенко. — Именно на плохой обходной дороге они-то
нас и ждут. Достаточно им взглянуть на карту, чтобы сообразить, что именно там мы будем наносить удар. Это и есть то, что диктуется схемой, шаблоном маневра. Правильнее было бы при существующих обстоятельствах бить по хорошей дороге, в лоб. Я убежден, что они оставили там только заслон, да минировали.
— Бить в лоб по прямой отличной дороге?
— Да, это было бы сейчас правильней с точки зрения маневра. Но есть еще
третий выход...
Он вызвал к себе командира сапер и метеоролога и некоторое время совещался с ними. Потом были вызваны подчинённые командиры подразделений.
Верзенко перечеркнул карандашом лесной массив, который простирался на несколько десятков километров, — этот лес подходил к Пологому с запада.
— Когда стемнеет, — сказал Верзенко, — мы уйдем в лес. Мы как бы исчезнем. Немцы ночью пойдут нам навстречу по этой плохой обходной дороге и утром подойдут сюда, к Василькам. Здесь нас не будет. Но здесь будут уже авангардные части главных сил соединения. Столкнувшись с ними, немцы примут их за нас. А мы тем временем ночью пройдем этим лесом, который считается зимой непроходимым, выйдем утром западнее Пологого и отрежем немцам пути отхода. Противник будет в мешке.
Он помолчал, а потом сказал:
— Предупреждаю, путь будет очень труден. Правда, нам повезло: сейчас подмерзло, и метеоролог обещает мороз.
Я наблюдал за офицерами, когда они выходили от Верзенко после совещания.
Предстоял труднейший маневр. Но я видел лица сосредоточенные, радостные, возбужденные, и я подумал тогда о том, какая огромная психологическая сила таится в творческом, решительном, смелом замысле. Эта сила вдохновляет исполнителя, заражает его, передает ему свой напор, свое пламенное устремление. Как только стемнело, группа Верзенко двинулась в лес. Впереди шли саперы, расчищая кустарник; иногда, когда попадали в чащу, валили деревья. Но этой неровной узкой просеке, падая, поднимаясь, шли люди, неся на себе полную выкладку, таща орудия.
К концу вторых суток Верзенко достиг местечка Пологое и тем завершил выполнение своей задачи, перерезав путь отхода врага. В Пологом Верзенко продержался еще одни сутки до подхода главных сил, отбивая яростный натиск немцев, пытавшихся пробиться.
На четвертые сутки мы сидели в одном из домов Пологого, где жил Верзенко, и
снова ординарец жарил оладьи на все той же докрасна раскаленней печурке.
Теперь я мог сказать, что видел в эти дни творческую работу военачальника,
я видел ту стремительность, тот порыв, то удивительнее проникновение в
намерения противника, ту тонкость, гармоничность и дерзость маневра, которые доступны лишь творчеству.
— Конечно, — сказал я, — вы правы. Творческий подход к решению задачи, видимо, и есть то главное, что отличает лучших наших офицеров 1944 года.
И, может быть, это и есть основное объяснение великолепных успехов наступления, которые удивляют весь мир.
— Ну, не совсем, — отвечал подполковник, — наступление слагается из целого ряда элементов, каждый из которых важен. То, о чем мы с вами говорили,
весьма существенно, но еще не есть основное. Основное состоит из целого ряда таких существенных условий. И о них следует еще поговорить... Панов! Оладьи
готовы?
— Готовы, товарищ подполковник.
— А если готовы, так надо их подавать. (Е. ГАБРИЛОВИЧ).
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.