— Не поняла, — нахмурилась Валентина Сергеевна, — это ещё как понимать: нет денег? С каких это пор?
— А вот так, — пожала плечами Ирина, — были и уплыли. Как сквозь пальцы.
— Уплыли, говоришь… А куда именно, позволь полюбопытствовать?
— В бесконечность под названием "быт", — ответила Ирина с еле заметной усмешкой. — Ты же сама знаешь, что в магазинах сейчас творится. Заходишь за молоком, выходишь с дырой в бюджете.
— И что же вы такого покупаете, что все деньги в никуда исчезли? — строго прищурилась мать.
— Еду, мама. И мыло, и зубную пасту, и памперсы, — с нажимом проговорила Ирина. — Поверь, мы не покупаем бриллиантовые зубочистки и не арендуем яхту в Средиземном море.
— А что тогда непонятно! — Валентина Сергеевна резко повернулась и начала загибать пальцы. — У Пашки зарплата шестьдесят одна тысяча, у тебя — пособие двадцать с лишним. Куда это всё делось?
— Ого, как осведомлена! — покачала головой Ирина. — Может, мне тебе ещё сводку трат предоставлять? Или отчёт с печатями, куда наша семья тратит свои, между прочим, собственные деньги?
Валентина Сергеевна смягчилась. Поняла, что перегнула.
— Ладно, Ирочка, я не так выразилась. Просто… Ты же знаешь, как мне сейчас тяжело. Я ведь ни на кого больше рассчитывать не могу. Думала, может, ты поможешь немного.
Ирина тяжело вздохнула. Этот разговор был не первым. Даже не сотым. Мать жаловалась всегда. С юности Ирина слышала про "концы с концами", "голодные обмороки" и "жизнь на сухарях". И всегда это сопровождалось не просьбой — требованием. Мягко упакованным в жалобу, приправленным тоской и драмой.
— Денег нет, — коротко сказала Ирина.
— Так ведь скоро у Пашки зарплата, да и тебе на ребёнка переведут! Я загляну, может? День на третий?
— Нет, — твёрдо произнесла Ирина.
— Подожди, это что значит — «нет»? — не поняла мать.
— Это значит, что ты больше не получишь от нас ни копейки. Ни сейчас, ни послезавтра. Всё. Конец.
— Ирочка, ты с ума сошла? Это какие-то фокусы?
— Нет, мама. Это суровая реальность. И тебе придётся её принять.
Некоторые проблемы вырастают за секунду. А некоторые медленно, исподволь, как плесень в углу, расползаются по жизни, пока однажды не сядут рядом с тобой за обеденным столом.
— Ириш, а может, махнём в кафе? — Паша заглянул в кухню, где жена готовила ужин. — Возьмём Егора, Катюшу… мороженого съедим, посмеёмся, отдохнём.
— Катюше пока рано. Да и не пускают с грудничками. Ещё расплачется — и на всех косо смотреть будут, — ответила Ирина, не отвлекаясь от кастрюли.
— Так ей можно сухую смесь взять. А пойдём утром, когда там пусто. Ну, пожалуйста.
— Я не уверена… — Ирина опустила глаза. — Деньги... всё как-то не вовремя.
— Опять? — в голосе мужа прозвучала печаль. — Много?
— Пять тысяч, — тихо проговорила она.
— Многовато, — Паша провёл рукой по лицу. — Мама?
— Прости… Я не смогла отказать…
— Потому что это мама, — закончил за неё он, и взгляд его стал тяжёлым.
Фраза "это же мама" у Паши давно вызывала внутреннее напряжение. Но он молчал. Не хотел ранить Ирину. Любил её, видел, как она разрывается между лояльностью и истощением. Только вот его терпение тоже имело предел.
И нельзя было сказать, что Валентина Сергеевна вела себя как-то демонстративно плохо. Наоборот — мила, улыбчива, вежлива. Но именно в этой вежливости скрывалась её сила. Потому что жалость она вызывала мастерски. С годами превратилась в профессионала.
Когда-то, по её словам, она не выучилась — не сложилось. А на работу устроилась "куда взяли". Сколько получала — было тайной. А вот жаловаться на «грошовую» зарплату она умела:
— Я б и рада поработать побольше, да здоровье не позволяет. Ох, вся на нервах… А ты бы знала, как я хлеб сейчас берегу. Крошу, как золото!
При этом суммы, конечно же, не назывались. А просьбы начались невинно — "дай на лекарства", "на проезд", "на хлебушек". Но очень быстро всё это перешло в систему. Ирина каждый раз надеялась, что вот, последний раз. Но не бывало последнего.
— Тяжело жить стало, доченька… — говорила Валентина Сергеевна, уплетая домашний суп с мясом. — То коммуналка, то таблетки, а на еду что остаётся?
— Мам, я же говорила, ты зови — я тебе приготовлю, принесу.
— Ну что ты, ты и так замотанная. Да и мне лишний раз напрягать неудобно. Хотя, честно сказать… Я уже забыла, как мясо варится. Всё на косточках, да на воде. Но у вас, конечно, хорошо. Богато живёте.
Ирина молча достала из морозилки кусок мяса и курицу.
— Заберёшь с собой.
— Спасибо, родная! Не дашь мамочке помереть с голоду. Хоть бульончика сварю. А то овощи нынче золотые стали. Но ничего, мне и так хорошо. Возраст уже, не привередничаю.
— Мам, какой возраст? Тебе пятьдесят три всего!
— А чувствую себя на сто. Всю жизнь пахала, чтобы тебя, родимую, поднять.
Ирина достала из кошелька купюры и положила на стол:
— На овощи, крупу, ну и на всякий случай…
Деньги исчезли с тарелки быстрее, чем чай остывает. А Валентина Сергеевна уже тянула тарелку за добавкой.
После каждого маминого визита Ирина чувствовала тревожную пустоту. Как будто её разорвали на части. Она хотела помочь, но понимала, что это пожертвование идёт за счёт детей, за счёт их комфорта. И за счёт её семьи.
Валентина Сергеевна появлялась два-три раза в неделю, но никогда не приглашала к себе. На попытку навестить её она фыркала:
— Куда ты пойдёшь? В развалины? Там всё сыпется! У тебя тут — красота, мужики руки золотые, а у меня… Руины! Я уж лучше к вам. Душой отдохну, хоть раз в неделю поживу, как человек!
— Может, сделаем тебе ремонт? — как-то предложила Ирина мужу. — Ну, хотя бы стены освежим.
— Начнём со стен, закончим с ипотекой на её ванну, — усмехнулся Паша. — Ир, ну ты серьёзно? У нас самих — дети, быт, кредиты. Мы не резиновые.
Он сел рядом с женой и посмотрел ей в глаза:
— Я посчитал… Она забирает у нас больше тридцати тысяч в месяц. Это не поддержка, это спонсорство.
— Я понимаю, — прошептала Ирина. — Но я не могу просто перестать помогать. Она же — мама…
— А ты — мама наших детей. Может, подумаешь и о них тоже?
Но, пожалуй, больше всего Ирина поразилась совсем в другом.
— Представьте, — рассказывала она друзьям, — Паша купил мне посудомойку. Сам нашёл скидку, оформил, привёз. Я чуть не плакала от счастья. Столько времени освободилось!
— Молодец он у тебя, — кивала подруга, — а мы всё мечтаем…
— Только пришла мама… — Ирина сделала паузу. — И говорит: «Обленилась ты, Ирочка. Раньше женщины с мылом и щёткой вручную всё мыли, и ничего! А ты тут — машина тебе давай!»
— Да ну! — воскликнула подруга.
— А дальше: «Вот лучше бы маме стиралку купили, а то у меня она с советских времён! Или на курорт отправили, отдохнуть! А то здоровье всё на тебя положила, а ты что?..»
Ирина замолчала. В глазах стояло то, что нельзя было выразить словами. Грусть, обида, усталость. И что-то ещё — глубокое, неясное, как тень.
Паша пожал плечами:
— Я посчитал. На эти деньги, что мы ей отдали, могли бы и в отпуск съездить, и в дом что-то купить. Но… она мама. И потому нельзя сказать "нет" без чувства вины.
Ирина посмотрела на мужа. И в тот момент впервые подумала, что пора менять что-то. Пока дети не выросли и не стали считать, что родитель — это всегда тот, кто требует, но никогда не отдаёт.