— Что тебе нужно, старик?
— Да буду я жертвой за тебя, сын благородных родителей! Я услышал на базаре, что сын купца Зияда обещает награду тому, кто укажет на след похитителя его сестры. А поскольку я беден и живу подаянием, то мне очень пригодилась бы твоя награда, о Мутаз ибн Зияд, прославленный щедростью среди людей.
— Горе тебе, несчастный, старость лишила тебя не только зрения, но и разума! Я обещал награду тому, кто прольет свет на похищение моей сестры. Ты не найдешь даже свою клюку, если выронишь ее из рук, — как же ты можешь помочь найти человека?
— Это верно, о ибн Зияд, мои глаза давно уже не отличают день от ночи. Но Всевышний — Он милостивый, прощающий! — дал мне острый слух взамен утраченного зрения. Случилось так, что я спал у корней старой смоковницы на перекрестке в ночь, когда пропала прекрасная Наджат. Глаза честных людей не могут разглядеть то, что скрыто под покровом тьмы, но уши слепого одинаково чутки на свету и во мраке. Я не видел похитителя, но зато я слышал его шаги.
— Шаги? Ты смеешься надо мной, старик? Я не пожалел бы золота для того, кто назовет мне имя вора или опишет его внешность. Но как можно опознать кого-то по шагам?
— Лишенному зрения довольно и шагов, чтобы узнать о человеке многое. Например, я знаю, что ты исполнен беспокойства и не можешь усидеть на месте. Мы беседуем недолго, а ты уже прошелся передо мной четыре раза, и твоя походка тяжела, как у верблюда, отягощенного двойным тюком. Что гнетет твою душу, о ибн Зияд? Похищение сестры или гнев отца?
— Не растравляй мои раны, старик. Если тебе есть, что сказать, — говори, а нет — так проваливай.
— Я понимаю тебя, о ибн Зияд. Большое горе — потерять такую красивую и добрую сестру.
— Да что ты можешь знать о моей сестре, нищий слепец?
— О, твоя сестра много раз проходила мимо меня, когда шла со служанкой на базар. Я мог бы сказать, что узнал о ее юности и стройности по тому, как легка была ее поступь, подобная бегу газели. Я мог бы сказать, что про ее красоту мне рассказал звон браслетов на ее ногах, ведь рачительный купец Зияд не стал бы украшать дочь серебром, если бы не надеялся привлечь в зятья влиятельного человека. Я мог бы сказать, что угадал ее благородное воспитание по аромату благовоний, овеявших меня, когда она подавала мне милостыню...
— Старик!
— ...но достаточно будет сказать, что за красоту и доброе сердце ее хвалил весь базар, и нет в городе человека, который не слышал бы об этом. А также о том, что Джарир Аль-Кадир уже дважды приходил в дом Зияда, чтобы договориться о свадебных дарах и о доле невесты. И многие говорили, что твой отец поступает мудро, согласившись отдать ему Наджат, ведь Джарир Аль-Кадир водит дружбу с шейхом племени тамим, и Зияд может потерять и караваны, и все свое богатство, если будет упорствовать.
— Мне нет дела до этих сплетен.
— Напрасно, о ибн Зияд! Ведь именно потому, что твой отец не мог отказать грозному Джариру Аль-Кадиру, молодой Вахид ибн Аль-Ганим лишился жизни.
— Всевышний, дай терпения! При чем тут ибн Аль-Ганим?
— Я уже говорил, что прекрасная Наджат много раз проходила мимо меня, направляясь на базар и обратно...
— Ну?
— И две недели назад, когда она шла по улице походкой газели, звеня браслетами под покрывалом, я услышал, как мужской голос воскликнул позади меня: «Клянусь милостью Всевышнего, это гурия или женщина из плоти и крови?» — и другой голос ответил ему: «Это Наджат, дочь купца Зияда. Но не смотри на нее так жадно, она уже просватана за удальца Аль-Кадира, а тебе лучше не заглядываться на то, что Аль-Кадир считает своим». И первый раскашлялся, словно кот, которому пыль попала в нос, и сказал: «Я не боюсь Аль-Кадира. Воистину, эта девушка слишком хороша для безродного разбойника, и я сам возьму ее в жены, не будь я Вахид ибн Аль-Ганим».
— Если ты намекаешь, что мою сестру украл Вахид...
— Как он мог бы украсть ее, если сегодня утром его унесли с перекрестка мертвым? Да будет Всевышний милостив к его душе и да простит ему грех воровства!
— Твой рассудок совсем помутился от старости. Не сам ли ты сказал, что Вахид никого не крал?
— Я сказал, что Вахид не крал твою сестру. Но он украл кое-что ценное из дома своего отца Аль-Ганима.
— Уж об этом ты никак не мог узнать! Скажи честно, ты все сам придумал, надеясь вытянуть у меня пару монет?
— Я говорю правду, о ибн Зияд, — правду, которую мне поведал звук шагов. Давно прошли те годы, когда я мог садиться в седло и поднимать меч. Но я все еще могу отличить побежку кохейлана от хадбана, а хадбана от сиглави. И никогда не перепутаю шаг обычного коня с шагом иноходца.
— Ты перегрелся на солнце и лепечешь бессмыслицу.
— Разве? Всему базару известно, что купец Аль-Ганим привез из пустыни сокровище, которому нет цены, — вороную кобылу-иноходку, что обгоняет летящих птиц. Неужели такой ценитель коней, как Мутаз ибн Зияд, мог пропустить эту новость?
— Какое отношение может иметь кобыла к моей сестре?
— Самое прямое! Ведь в ту ночь, сидя под старой смоковницей, я слышал стук копыт — и это была лошадь, ступающая иноходью. А человек, который вел ее, шел медленно и постоянно останавливался, словно прислушиваясь к ночной тишине. И еще он часто откашливался — в точности, как Вахид ибн Аль-Ганим. Они прошли мимо смоковницы, не заметив меня в темноте, и удалились по улице. А немного погодя я услышал, как тот же человек идет обратно, только шаг его уже был быстрым и нетерпеливым. И стук копыт тоже изменился, стал мелким и дробным, и когда они проходили мимо меня, я услышал звук удара и ослиный рев. Если Всевышнему не было угодно превратить кобылу-иноходку в осла...
— Старик!
— ...то, стало быть, Вахид обменял четвероногое сокровище своего отца на сокровище иного рода. Ибо осел шел с поклажей, и я слышал хорошо знакомый звон браслетов.
— Ты говорил, что Вахид не крал мою сестру...
— И это очевидно, о ибн Зияд, ведь то, за что уплачена высокая цена, не может считаться украденным. А кобыла Аль-Ганима стоила очень дорого. И если бы Вахид забрал лошадь с согласия отца, разве стал бы водить ее по городу ночью, словно вор?
— Продолжай. Что еще ты услышал из-под смоковницы?
— Осел упрямился и не хотел идти дальше, и Вахид в конце концов рассердился. Он снял с осла поклажу, и я услышал женский стон, будто у девушки был завязан рот.
— И ты не помог ей?
— Я слеп и немощен, о ибн Зияд. Где мне было сражаться с молодым? Но Вахид не успел сделать то, что собирался. Я снова услышал стук копыт — и это был хабдан, да, сильный и статный хабдан, несущий на себе всадника. Потом раздался громкий голос: «Как ты смеешь, отродье гиены? Эта женщина принадлежит мне!» — и дальше я слышал только топот сапог, сопение, проклятия и звуки ударов.
— Так это Аль-Кадир настиг Вахида с моей сестрой?
— Да, и он был весьма разгневан.
— Наглый разбойник! Вот почему он с утра сказался больным и не выходит из дома! Если он убил Вахида, то, должно быть, тайно забрал Наджат себе, чтобы не платить за нее выкуп!
— Но Вахид пал не от его руки.
— Нет?
— Нет. За шумом драки мне было плохо слышно, но свист летящей стрелы трудно спутать с иными звуками. Кто-то выстрелил в Вахида, спрятавшись за деревьями. Кто-то достаточно меткий, чтобы поразить цель без промаха в ночь первой четверти луны. Кто-то, чья одежда настолько провоняла верблюдом, что я до сих пор ношу этот запах в своих ноздрях, хотя стрелок и держался в стороне... Ты молчишь, о ибн Зияд?
— Если кто-то из бедуинов гуляет ночами по городу — какое мне дело до этого?
— Я слышал на базаре, что племя саад заключило недельное перемирие с племенем тамим и раскинуло шатры к западу от города. Я слышал также, что они приходят на базар сбывать награбленное и вместе с добычей продают свои услуги всякому, кто готов заплатить. А надо сказать, что услуги нищего бедуина стоят гораздо дешевле, чем кобыла чистых кровей или непорочная девушка.
— Ты слишком много слушаешь и еще больше болтаешь. Ничего не боишься?
— Не боюсь. Пока нищий слепец день за днем просит милостыню, его никто не замечает. Но стоит ему исчезнуть, как на его отсутствие непременно обратят внимание. Найдутся люди, которые начнут гадать, кому мог помешать безобидный калека. Кто-то догадается, что я услышал то, что не следовало слышать. Кто-то вспомнит, что я вошел в твой дом.
— А ты не так уж глуп, как кажешься.
— Да. Ведь куда проще дать нищему милостыню... щедрую милостыню, чтобы он никому не рассказывал об услышанном. Всего день или два — пока племя саад не отправится дальше. И тогда уже никто не сможет спросить у них, кто нанял их лучшего стрелка для тайного дела. И хорошо бы спрятать кобылу в твоем загородном саду...
— Тише!
— ...чтобы Аль-Ганим, удрученный смертью сына, не заметил ее случайно среди лошадей твоего отца.
— Молчи! Ты получишь все, что просишь. Но если только посмеешь раскрыть рот...
— Мои уста на замке, о ибн Зияд.
— Возьми этот кошелек. И скажи, наконец, где моя сестра? Ее забрал Аль-Кадир?
— Я не знаю. Я слышал, как стучали копыта хабдана, когда он уходил рысью. Но вез ли он одного человека или двоих — этого даже я не мог различить на слух.
— Проваливай. Ты все-таки вытянул у меня деньги, хотя и не помог найти пропажу.
— О ибн Зияд, неужто это такая уж большая потеря? Разве кобыла не дороже сестры?
***
— Да буду я жертвой за тебя, благородный путник! Пусть эта милостыня зачтется тебе стократно перед Всевышним!
— Не благодари меня, старик. Прости, я мало чем могу помочь тебе в нужде.
— О прекрасный и щедрый юноша, моя нужда не так уж тяжела. У меня есть кусок лепешки, две груши и ковш воды, да мой старый коврик, да тень смоковницы. А еще у меня есть друг, встреча с которым скрасила мой день.
— Ты слепец, а видишь лучше зрячих. Как ты узнал меня?
— По шагам, моя милая Наджат, по шагам. Ты носишь мужскую обувь, но твоя походка так же легка и стремительна.
— Я не поблагодарила тебя тогда...
— Мне довольно знать, что ты свободна, хотя и выбрала себе опасную долю.
— Эта доля мне по душе. Пустыня сурова, но среди песков я сама себе хозяйка. И у меня хороший конь.
— Да, Аль-Кадир умеет выбирать себе хороших скакунов, выносливых и стойких в дальней дороге. Надеюсь, ты не привела его хабдана в город?
— Нет. Я не собираюсь задерживаться здесь. Я хотела только увидеть тебя и убедиться, что ты жив. Ты подверг себя большей опасности, вмешавшись в драку. Если бы Аль-Кадир успел понять, кто оглушил его клюкой, он бы не оставил тебя в покое. Зачем ты так рисковал? Ради той, кого ты едва знал?
— Ты всегда была добра ко мне.
— И только?
— И еще мне нравился звон браслетов, по которому я узнавал о твоем приближении. О, девушка, ты едва ли поймешь, что может значить для слепого один лишь звук твоих шагов, один сладостный голос среди вечного мрака, одно ласковое слово... Прости, я болтаю чушь: должно быть, мне напекло голову. Забудь мои глупые слова и не сердись.
— Хорошо. Я забуду, если ты этого хочешь. Но я всегда буду помнить, чьи руки сняли с меня веревки. Прощай, старик.
— Прощай, Наджат. Да будут легки твои шаги, куда бы ни лежал твой путь.
Автор: Vecher
Источник: https://litclubbs.ru/duel/3185-pohischenie.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: