Дорогой друг,
Сегодня я читал первую главу Песни Песней. И знаешь, у меня не сразу получилось настроиться. Мы так часто подходим к Писанию с серьёзным лицом, с напряжённым вниманием — как к своду законов или глубокому богословию. А тут вдруг — нежность, аромат масел, дыхание виноградников и сердца, полные томления.
Это не богословие. Это — любовь. Не отвлечённая, не отвлечённо-благочестивая, а земная и в то же время почти невесомая. Она — как дыхание после долгого молчания. Как музыка, которая звучит между строк.
«Да лобзает он меня лобзанием уст своих!» — так начинается эта книга. И от этих слов сразу становится тепло и неловко, как будто вошёл в чей-то личный мир, в самое сердце чьей-то души.
Но вместе с тем — странное узнавание. Потому что, если задуматься, разве не об этом мы все тоскуем? Быть увиденным. Быть желанным. Быть званым по имени.
Шуламитка говорит: «Не смотрите на меня, что я смугла, — ибо солнце опалило меня». Как будто оправдывается, стесняется своей открытости, своей уязвимости. И я подумал: как много в нас от этого состояния. Мы тоже боимся быть увиденными по-настоящему. Смуглыми. Уставшими. С ожогами от жизни.
Но тот, кого она любит, не отворачивается. Для него она — «прекраснейшая между женами».
Я вспоминаю юность. Там был вечер, лавочка у дома и чьё-то письмо, написанное от руки. В нём было всего несколько строчек. Но они звучали как откровение: «Я вижу тебя».
Не как образ, не как роль, не как чью-то тень — а именно тебя. Со всеми неловкостями, страхами, со всем, чего ты сам в себе стесняешься. И ты вдруг понимаешь: быть любимым — значит, быть увиденным и при этом не отвергнутым.
Может быть, Песнь Песней и дана нам, чтобы напомнить: Бог говорит с нами не только языком заповедей. Иногда — языком любви. Нежной, глубокой, бесстыдно искренней. Как песня, которую поют не голосом — а сердцем.
Ты когда-нибудь чувствовал это? Что тебя зовут не за заслуги. Что к тебе тянутся — не из жалости. Что тебя выбирают — просто потому, что ты есть.
Если да — береги это чувство. Это прикосновение вечности.
До следующего письма.
И пусть в нём, как в виноградниках Эн-Геди, остаётся аромат чего-то живого и настоящего.
Твой друг.