Горькая ягода 79
В деревне Егор вдруг взял жену за руку — крепко, ее ладошка казалась маленькой и хрупкой в его пятерне.
— Всё купили и еще купим. Жить не хуже других будем. Поняла?
— Поняла, — шепнула Надя. И улыбнулась.
Секунды молчания свидетельствовали о том, что каждый обдумывал только что сказанные вслух слова.
— Давай зайдём к маме, отдадим гостинцы, — предложила Надя, поправляя платок.
Начало
Егор кивнул и повернул в сторону дома тёщи. В доме было тепло, пахло пареным зерном. Видимо в печи стояли котлы с пропитанием для буренки.
Клавдия, когда увидела на пороге дочь с зятем — аж растерялась. Не часто они к ней парой заходили.
— Ой, ну надо же… А я и не ждала! Соседка Зина говорила, что вы город поехали, устали, чай. Проходите, родимые!
Клавдия запыхавшись вытерла табурет фартуком и подала его Егору.
— Вот, зятёк, садись. А мне и угостить-то вас нечем... Картофельный кисель в печи томится, сейчас достану, хоть чего горяченького…
— Мама, не надо ничего, — остановила её Надежда, улыбаясь. — Мы на минутку. Вот вам с Вовкой гостинцы принесли.
Клавдия вытерла руки о фартук и с трепетом развернула свёрток. Сначала штаны для Вовки — ткань крепкая, теплая, синяя. Посмотрела на них бережно, как на драгоценность, потом увидала чулки. Глаза её увлажнились.
— Ох, детушки мои… Да вы чего, себе бы лучше… Я-то уж, мне-то и не надо… А Вовке — к празднику как раз, в школу в них будет ходить. А то его-то легкие совсем.
Надя достала из кармана завернутый в бумагу леденец и подала матери.
— Вот, Вовке от нас. Сладенького.
Клава, растроганная до слёз, приняла конфету, перекрестилась, положила за божницу.
— Пусть лежит. На праздник отдам. Обрадуется.
— Ну, маманя, мы пошли. Дел ещё полно, — сказал Егор, вставая.
Клавдия вышла их проводить, придержала Надю за руку.
— Спасибо, дочка. Всё к месту. А ты сама как? Личико румяное у тебя. Может, с весточкой приехали?
Надя засмущалась, отмахнулась.
— Да что ты, мам… Ещё не знаю. Глядишь, Бог даст.
Клава перекрестила их на дорогу, и ещё долго смотрела им вслед. Радовалась и молилась: "Дай Бог им счастья, спокойствия. Хорошая у меня дочка, да зять добрый. Пусть будет у них лад да любовь."
Дома Надежда с Егором сразу выложили покупки на лавку. Пальто разложили аккуратно, чтобы не помялось, сапоги поставили рядом — чёрные, блестящие, пахнущие кожей. Татьяна первая подошла, провела рукой по ткани пальто, сдержанно, но с одобрением кивнула.
— Добротное, видно. Шито ладно. И цвет тебе, Надя, идёт.
— А сапоги-то, сапоги! — вмешался Никифор, поднимая покупку и покрутив в руках. — Мягкие. Да и подошва крепкая. Погляди-ка, Тань, снашивать не переносишь.
— А ну-ка, Надюша, примерь пальтишко-то. Посмотреть надо, как сидит, - Татьяна смотрела на сноху.
Надежда послушно сняла старенький свой жакет и осторожно накинула новое пальто. Пояс завязала, ворот приподняла. Повернулась к родителям, к Егору.
— Вот гляди-ка! — восхитилась Татьяна. — Прям барышня городская. Глянь, как ладно село, как будто на заказ шили. И цвет тебе в самую пору, лицо светлее стало.
Никифор улыбнулся:
— Красавица.
— Теперь ты, сынок, сапоги примерь, — подсказала Татьяна. — Посмотреть, не жмут ли.
Егор кряхтя присел, начал натягивать новые хромовые. Носок вошёл легко, голенище обхватило ногу, будто обнимало. Он встал, прошёлся по избе — уверенно, с достоинством.
— А ну-ка, повернись, — попросил Никифор. — О, теперь видно — настоящий агроном пошёл. На собрании покажешься — сразу видно, что человек не пустой.
Смеялись, радовались. Глядели на детей — ладные, нарядные, красивые. И пальто, и сапоги — всё в меру, всё к лицу.
— Вот ведь, — выдохнула Татьяна, — душа радуется. И в дом что-то новое пришло, и видно, что молодые — не бедствуют, не тужат. Всё у них ладом пойдёт, с Божьей помощью.
Надежда скромно поправила пояс, посмотрела на мужа — а тот смотрел на неё с лёгкой улыбкой. В этом взгляде было всё: и одобрение, и признание, и будто крохотный, но тёплый уголок надежды на то, что станет между ними по-настоящему хорошо.
Татьяна согласно кивнула, усмехнулась:
— Вот и мы до хорошей жизни дожили. Колхоз деньги платит, люди себе покупают, чего их душа пожелает.
— Да, времена меняются, — задумчиво добавил Никифор. — Раньше бы и не подумали, что вот так — в город поедем, пальтишко новое да сапожки привезём.
Они с Татьяной переглянулись — одобрительно кивнули.
Свою зарплату они берегли. Лежала она припрятанная в сундуке, обёрнутая в старую косынку, как водится. Мало ли — жизнь длинная, всякое может понадобиться. А пока — пусть лежит. Успеется ещё и себе чего купить. Главное, что у детей всё в порядке. Есть и пальто, и сапоги, и радость в доме.
Осень тянула за собой серую шаль туманов, прятала солнце за низкими облаками, делала дни короткими, а ночи — длинными и темными. Но на душе у колхозников было спокойно: тяжкий труд лета и осени завершился удачно. Хотя и тяжело, но урожай удалось собрать весь. Зерна намолотили с достатком. В личных кладовых стояла мука — и ржаная, и пшеничная. Во дворах и колхозных складах и фуража, и сено для скота – в достатке . Зима обещала быть сытой, а весна — без тревог.
На колхозном собрании, что провели по итогам уборочной, представитель района хвалил селян за старательность и дисциплину, за выполнение плана поставок. Отдельные слова благодарности достались Никанору Кузьмичу — за умелое руководство, за то, что "всё по делу, без лишних слов, с толком". Но особенно отметил он молодого агронома — "этот парень подаёт большие надежды, знающий, старательный, с головой".
В зале зааплодировали. Татьяна с Никифором сидели в первых рядах, глазах светились гордостью. Никифор даже чуть выпрямился, приосанился. А Татьяна улыбалась, не стесняясь — открыто, светло.
После собрания народ расходился с хорошим настроением. Люди переговаривались, подбадривали друг друга, радовались за колхоз, за себя. Никифор с Татьяной пошли впереди, медленно, важно. Егор немного задержался — с начальством обменивался рукопожатиями, провожал районного гостя до машины. Надежда ждала мужа на скамейке в клубе.
Машина отъехала, Егор не заметил, как из темноты вынырнула девчонка. Потянула за рукав. Он обернулся, узнал Нюрку, младшую сестру Галки. Выросла, но черты были те же — вздёрнутый нос, веснушки, живые глаза.
— Дядь Егор, — шепнула она, — это тебе. Галка велела передать. Только чтоб никто не видел. Очень просила.
И втиснула в его ладонь сложенный в несколько слоев, бумажный столбик. Егор не успел и слова сказать, даже понять, что произошло — девчонка уже растворилась в темноте, как будто её и не было. Лишь лёгкий след запаха яблок остался в воздухе — и бумажка в руке, жёсткая, нагретая детской ладошкой.
Он сжал кулак, как будто боялся, что бумага исчезнет, как исчезла Нюрка. Стоял так, будто в него что-то ударило. Всё кругом продолжало жить — вечерняя дорога, прохладный ветер, шаги людей. А он вдруг оказался один. И в руке у него — то, что вернуло прошлое. Галка. Записка. Значит, не конец.
Он медленно пошёл к Надежде, пряча на ходу послание в грудной карман. Сердце било тревогу.