О Кондратии Белове рассказывает его внук Вячеслав Некрасов
23 марта исполнилось 125 лет со дня рождения народного художника РСФСР Кондратия Белова, которого называют патриархом сибирского пейзажа. К этой дате в музее, носящем его имя, открылась выставка «Сибириада Кондратия Белова» (0+), собравшая самые значимые и этапные произведения художника. На юбилейные мероприятия из Калуги должен был приехать сын Веры Кондратьевны Беловой, внук Кондратия Петровича Вячеслав Некрасов – художник, писатель, автор книги воспоминаний «Дорогой мой художник». К сожалению, визит не состоялся, но мы всё-таки пообщались с Вячеславом Михайловичем и узнали много интересных подробностей.
– Вячеслав Михайлович, не все читали вашу замечательную книжку «Дорогой мой художник». Поэтому расскажите, пожалуйста, какие у вас остались основные воспоминания детства, связанные с дедом?
– Наверное, моё детство нельзя было бы назвать безоблачным и благополучным, потому что родители рано разошлись, но его сделал волшебным, счастливым и каким-то невероятным один человек – это дед. Его личность стоит в центре моей детской жизни, всех моих радостей. Это была необыкновенная фигура – такой могучий дуб, в тени которого мы все так или иначе жили и радовались. Не вполне это сознавая, потому что всё понимаешь потом, когда потеряешь.
Вообще мне иногда кажется, что я родился не в какой-то географической точке, а где-то в русском искусстве XIX века. Когда я думаю о своём детстве, именно эти картинки у меня возникают: не реальные улицы, дома, а вот тот мир, тот духовный свет, который мне открыл дед. Мы с ним много говорили, обсуждали, смотрели одни и те же картины, книги по искусству. И у нас были какие-то общие ценности, редко мы расходились. Ну вот, например, на Врубеле. Дед его не понимал, хотя признавал его талант и гений, а я очень увлекался.
За работой дед часто затягивал церковные песнопения, потому что, когда он жил у себя в деревне, пел там в храме. И я слушал удивительные, незнакомые слова. А в другой комнате прабабушка моя пряла на старинной прялке баранью шерсть, и я иногда помогал ей в этом. За стенами нашего дома была совершенно другая жизнь, а здесь было волшебство.
– Мы сейчас отмечаем юбилей Кондратия Петровича. А как при нём праздновались его дни рождения?
– Обычно это было большое застолье, тосты, песни. Такие старинные: «Вечерний звон», «Слети к нам, тихий вечер, на мирные поля», «Бежал бродяга с Сахалина», «Ревела буря, гром гремел». Дед любил песни, наверное, не меньше, чем живопись. А из всего песенного искусства любил русский хор, это мощное гудение, когда кажется – сама душа народа гудит. И у меня даже слилось в один образ: дед, изумительные облака, которые он писал, и мощные звуки хора.
– Когда вы впервые осознали, что принадлежите к известной, знаменитой в городе семье, и что в связи с этим почувствовали?
– Всё как-то шло естественно с самого детства, как мне говорил дед: «Я рисую «Конька-Горбунка», а ты сидишь у меня на левом колене, смотришь». Ещё совсем маленьким я был с ним на всяких мероприятиях, открытиях выставок и неизбежно оказывался в центре внимания. Все члены Союза художников меня знали. Это было очень радостно и приятно.
– Наверное, и выбор профессии был предопределён сразу?
– Тут всё гармонично. Меня подталкивал дед, но я и сам хотел.
– Вы окончили художественное отделение ВГИКа, как ваш дядя Станислав Кондратьевич Белов, и так же, как он, не стали художником кино. Почему?
– ВГИК – очень интересный вуз, но, надо сказать, что дед дал мне несравненно больше, чем что-либо и кто-либо. Когда я поступал в институт, я был уже неплохим акварелистом. Потом в институте я как-то, наоборот, растерялся, меня начали сбивать с толку разные влияния, но после окончания я вернулся ровно к тому же, с чего и начал. На другом уровне только. Почему в кино не работал? Тогда молодой человек, приходящий в кино, мог рассчитывать только на фильмы о строителях, колхозниках, соцсоревнованиях. Всё, что с интересными декорациями, костюмами, доставалось художникам более именитым. А мне это было не очень интересно, мне хотелось станкового искусства. Сейчас я немного жалею, конечно, что в кино совсем не поработал, стали возникать какие-то идеи, но уже поздно.
Кстати, со ВГИКом связана интересная история, семейная легенда, что называется, которую рассказывал мой двоюродный дядя актёр Борис Белов. Когда поступал ещё дядя Слава, дед ездил с ним в Москву посмотреть. И вот идёт он по коридору ВГИКа, как всегда как ледокол, а навстречу ему режиссёр Сергей Герасимов. Спрашивает: «Вы кто?» Дед говорит: «Художник. Кондрат Белов». Герасимов ему: «Я сейчас собираюсь снимать фильм «Тихий Дон». Не хотели бы вы у меня сыграть?» Дед говорит: «А кого?» – «Ну, для такого, как вы, я найду роль». А почему всё это не срослось, не знаю. Может быть, бабушка не отпустила.
– Каким было общение с Кондратием Петровичем уже как с коллегой?
– Он меня никогда не критиковал, не ругал, на удивление. Ему всегда нравилось всё, что я делаю. Он понимал, что я другой немножко. Как-то раз ещё в школе он хотел мне помочь, что-то показать, но, как только он вторгался в мою работу, всё разрушалось, потому что у него был совершенно другой подход. И потом он уже перестал вторгаться, только смотрел. Мог что-то сказать, но в основном положительное. Считается: отцы и дети, конфликт поколений, бунт. Ничего подобного у нас не было. Вот дядя Слава пытался бунтовать, у него с дедом были споры, дед называл его формалистом в раздражении. Но это потому что он был шестидесятник. Я вот тоже не очень воспринимал шестидесятников.
Наверное, главное, что меня сближает с дедом – в его произведениях всегда был порядок. Мир у него выстроен, уложен, а человек всегда красив, кем бы он ни был. И мой мир, он тоже как-то упорядочен, выстроен, там тоже нет хаоса. Это в традициях классического искусства.
– Уже пятнадцать лет вы живёте в Калуге. После Омска, после длительного проживания в Санкт-Петербурге. Чем привлекает вас этот город?
– Впервые я приехал сюда на практику, когда учился в институте, и был просто очарован. У меня здесь случилась первая любовь, и это был один из самых счастливых периодов моей жизни. Калуга была такой зелёной. Это старинный русский городок. Небольшой. Ампирные дома, много церквей, очень мягкая, нежная природа. Я вообще люблю мягкость, нежность, доброту. Сибирь – она более суровая, и дед в работах как раз отражал её суровую красоту. А мне ближе красота тихая. Петербург меня сначала поразил своим блеском, но я быстро понял, что это не мой город. Он западного духа, а я люблю Россию, русскую провинцию. Я и в Петербурге пожил немного в самом городе, потом купил дом в пяти километрах от него, чтобы не задыхаться в «каменном мешке». И всё равно меня тянуло постоянно в маленький русский городок. Я решил, что это будет Калуга, вернее, так само сложилось, и я очень рад, потому что это действительно любимый город. А Омск – это моё детство, мой дед. Для меня это колоссально много значит. Но с годами Омск уже кажется таким фантастическим, далёким, не вполне реальным, сказочным каким-то.
– Не хотели бы вы сделать в Омске свою выставку, потому что у вас очень интересная графика, действительно не похожая на нашу, сибирскую?
– Конечно, это было бы хорошо, правильно, и, возможно, когда-нибудь мы это сделаем. В 2007 году, на своё 50-летие, я уже делал выставку в музее деда. В одном зале висели его работы, в другом – мои. Это было словно возвращение в детство, когда наши работы тоже существовали вместе. Очень волнительное и трогательное ощущение, которое помнится до сих пор.
Беседовала Эльвира КАДЫРОВА.