Вспоминает Сергей Тауснев, выпускник 1981 года
Первые мои воспоминания приходятся на 4 класс, мне – 10 лет. Начались уроки пения. В большинстве случаев образ такого учителя – творческая персона женского пола, которая не в состоянии противостоять «ораве школьников» в стремлении полюбить все остальное, кроме музыки. В нашем случае наоборот – «не полюбившие» пение выжить не могли. До первых уроков за РобСанычем, как его называли между собой, уже был флёр. Работал он в школе достаточно давно, чтобы «слава о нем» не могла не расползтись из класса в класс. То есть перед этими первыми уроками пения мы уже чего-то побаивались.
Не скажу, на каком конкретно по счету уроке велено было завести тетради и начать записывать. Писать быстро и ровно я не мог и не умел, да и вообще, до него в таком режиме писать нас не учили. Забегая вперед, скажу, что и «начерталка» началась таким же лекционным способом. Так вот, уроки пения начались с диктовки и записывания музыкальных терминов. Диктовал он это четко, уверенно, по памяти, без каких-либо пособий и программ. Как и по черчению, кстати. Адажио, аллегро, форте, фортиссимо – сами по себе звучали «как песня». По крайне мере «бабушкины ангарские напевы» слушались гораздо чаще, чем какая-либо классика.
Далее началось разучивание песни «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…», настоящее название которой – «Наш край» – только сейчас узнал. И опять же через пятьдесят лет некоторые мелочи процесса помнятся, как будто вчера. Ну, во-первых, я узнал, что у песен есть как минимум композитор и в данном случае это Д. Кабалевский. Во-вторых, перед разучиванием песни была проверка слуха и деление нас по голосам.
Играл РобСаныч на элегантном, как рояль, черно-белом аккордеоне, который должны были принести в класс дежурные перед уроком. Предполагаю, что не соблюдаться это не могло, что называется, «по определению». Ну, и может быть самое необычное – характерный внешний вид. Во-первых, подшитая левая штанина, далее – костыли и их стук, когда он подходил к классу – это завораживало и гипнотизировало, все замирали и невольно гадали: через сколько секунд откроется дверь, и надо будет встать.
Посеянные пением, музыкальные зерна проросли года через два… Друг детства, Витя Юринов, в нашей пионерской дружине был горнистом, завораживая как-то меня и внешне, и «акустически». Тогда, наверное, и был я заражен латунным медно-духовым вирусом. Когда Виктор с возрастом закончил пионерскую карьеру, я, считая, что «все преходяще, а музыка вечна…», подхватил было пионерский горн, но, увы – искусство это оказалось мне не по зубам или не по губам, точнее. Юриновы уехали, а каких-либо уроков заранее взять – ума пионерского не хватило.
Оркестр, как известно, в школе был и, естественно, когда раздался призыв в «духовики» (слава богу, без каких-либо музыкальных цензов) – уклонистом я быть не мог. Отборочная комиссия в лице РобСаныча проходила в актовом зале на сцене. После просмотра он выдал мне «завитушку среднего размера с раструбом на конце», название у которой, как потом оказалось – альт. Инструменты было разрешено разобрать по домам в расчете, что будем заниматься в одиночку из любви к искусству, но это, пожалуй, к школьникам мало применимо. Хотя я все-таки что-то делал.
Первое публичное выступление запомнилось на 1 Мая, год примерно 1977. «Джаз-бэнд» наш стоял на выходе у школьных ворот, РобСаныч, соответственно, дирижировал, и у него над головой светило солнце. Ну, а что может быть лучше сочетания латуни и солнечных зайчиков с праздничным настроением. Да еще и мажорная музыка… Исполняли два-три произведения, но отложился у меня только «Марш коммунистических бригад».
Много лет спустя обнаружил в семейных закромах нотную тетрадь с записями рукой РобСаныча. Как ни напрягался – не смог вспомнить обстоятельства ее появления. Тетрадь озаглавлена «Партитуры для эстрадного оркестра», содержит шесть песен начала 70-х, из которых знаю две: «Все равно ты будешь мой» Зацепина и «Синий лен» Паулса. Песни расписаны для пяти инструментов: кларнет, труба, гитара, аккордеон, бас с указанием: шейк, твист, танго.
Кроме того, каким-то образом ко мне попал лист с рисунками РобСаныча, сделанными, видимо, во время педсовета. Этим раритетом и начинаю писать о черчении.
Первый урок, согласно сохранившемуся дневнику за 76-77 учебный год, состоялся 2 сентября. На первых занятиях помню рассказ про карандаши, бумагу, линейки, циркули и готовальни, но смутно, а вот изготовление коробочки под карандашную стружку визуально хорошо отложилось. Поколдовал РобСаныч с листом бумаги, загибая края, и вот «шедевр» у него в руках. Зашелестели и мы бумагой, надеюсь, все справились. Учебников по черчению у нас никаких не было, поэтому воспринимать и учиться надо было только на слух и под диктовку, ну, а это было не совсем характерно для школы того времени. А вот в «восьмилетке» (сейчас БСШ №3) черчение шло по программе и по учебнику черчения. То есть разница в подходах к обучению была принципиальной.
Тетради, которые велено было завести, РобСаныч назвал неведомым словом «конспект», второе пришествие этого слова пришлось уже на институт.
Хорошо отложился урок с построением звезды – пятиконечной, естественно. Сильно впечатлило. Циркуль и линейка каким-то волшебным образом позволяли получить отрезок, который делил окружность на пять равных частей. Не менее сильно удивило его «искусство черчения» окружности на доске при помощи мела и тряпки, без линейки и циркуля.
Далее, сильно мне запала в душу так называемая «изометрия», когда из правильного плоского шестиугольника с помощью трех лучей получается почти «трехмерный куб», а также вычерчивание овала как проекции круга на одну из трех плоскостей.
В дневнике того же 6 класса почему-то оценки итоговые только за первую и вторую четверти прописаны. Троек там у меня не было никогда, а остального 50/50, как правило. Так вот, четвертные по черчению – четверки у меня там стоят… А забегая вперед, в аттестатах за 8 и 10 классы по черчению – уже пятерки…
Завершается эпоха Алексеева Роберта Александровича для меня большим контрастом – второе полугодие 9 класса и конец черчения как предмета вел учитель уже другого поколения – Сергей Анатольевич Андронов, молодой, красивый, играл на баяне и электрогитаре, неплохо пел.
Оставил РобСаныч еще один след вполне зримый в наших… аттестатах и водительских удостоверениях. Они, полученные в школе, были заполнены тушью и сразу узнаваемой рукой РобСаныча. Ну, и, наверное, других выпусков. На платной ли основе это тогда делалось – не знаю, но времени, туши и зрения требовало, естественно, немало. Свидетельства за восьмой класс, кстати, тоже заполнял он.
И опять же, только сейчас осознался такой факт: от последнего экзамен до выпускного вечера проходило два дня. А выпускалось четыре класса по 20-25 выпускников, и за эти два дня надо было заполнить примерно 100 аттестатов тушью и вручную. Как говорится, «без комментариев…»
Лично я был настолько очарован не только красотой чертежного шрифта, но его четкостью и правильностью, что и сам стал подписывать свои тетради и даже сохранившийся дневник за 10 класс чертежным шрифтом. В студенческие годы даже монетизировал этот свой навык, подписывая чертежи однокурсникам за какие-нибудь блага.
Общая интегральная оценка теми, кто после уроков Роберта Александровича учился в технических вузах для «технарей», будущих инженеров – бесценный подарок студенческой Судьбы!
(Продолжение следует)