Спасибо учителю
Вспоминая Аполлона Григорьевича Кузьмина
Не расскажет больше о варягах
Аполлон Григорьевич Кузьмин.
Андрей Петров,
осень 1977 года
Так на мотив есенинских «Не жалею, не зову, не плачу» пели ребята со старшего курса то ли на нашем «посвящении в студенты», то ли на институтском «последнем звонке» в далёком 1977 году. Все дружно смеялись — как же, «не расскажет»? Расскажет, и ещё не раз! А потом, уже много позже, эти строки стали звучать совсем по-другому…
Ниже помещён (с небольшими сокращениями) текст, написанный для сборника воспоминаний о любимом учителе.
***
В самом конце 1990-х, вскоре после выхода книги «Владимир Святой», я спросил приятеля, не обиделся ли на меня Аполлон Григорьевич. Всё-таки во многих вопросах я пошёл не за ним, а в чём-то даже и против него. Нет, отвечал приятель, Аполлон Григорьевич на это не обиделся. Он был не мелочен и своих учеников поддерживал всегда, даже когда те не соглашались или спорили с ним.
Как мне кажется, для Кузьмина важнее было то, что ещё один из его учеников посвятил себя тем сюжетам и тому периоду русской истории, которыми занимался он сам. И любовь к которым он нам старался привить.
Этой любовью к древней, домонгольской Руси я заразился буквально с первого семинара по русской истории (или «Истории СССР периода феодализма», как это тогда называлось — удивительно нелепое сочетание!). Не скажу, что с первой лекции Аполлона Григорьевича — всё-таки лекции эти были слишком неожиданны для нас, слишком ошеломляющи и поначалу слишком сложны для восприятия. Но с первого семинара точно!
Нам безмерно повезло в том, что Аполлон Григорьевич как учёный находился тогда в самом расцвете сил. Мы были первым курсом на дневном отделении истфака, лекции на котором читал Кузьмин. А мне и моим одногруппникам повезло вдвойне — семинары у нас вёл сам Кузьмин, а не другие преподаватели, как в большинстве остальных групп. И курс лекций, и программа семинаров — всё это рождалось на наших глазах, при нашем непосредственном участии, ибо именно на нас Аполлон Григорьевич оттачивал своё мастерство и свой талант учёного и педагога.
Надо сказать, что внимание Кузьмина я сумел обратить на себя далеко не сразу. Известно, как умел Аполлон Григорьевич вдохновить студента. Даже с зелёным первокурсником он общался на равных, уважительно, как с будущим коллегой по историческому цеху, общался так, чтобы и тот смог почувствовать себя исследователем, ищущим и ставящим перед собой какую-то важную проблему.
Помню, как я завидовал ребятам, которые с первых же семинаров подходили к Аполлону Григорьевичу с какими-то вопросами, предложениями и выслушивали его одобрительные замечания: «Ну что ж, очень может быть, молодец. А вот это вполне потянет даже на диссертацию…»
У меня никаких стóящих предложений и формулировок не было, и я мучительно думал, чем бы удивить профессора. Наконец, решился. Вычитал в «Повести временных лет» дату брака Игоря и Ольги:
— Смотрите, Аполлон Григорьевич! Замуж-то Ольга вышла в 903 году. А Святослав родился только в 942-м. Как же так? Не иначе, Ольга родила его не от Игоря, а от кого-нибудь другого, помоложе. Наверное, кто-нибудь из воевод постарался!
Сейчас, конечно, смешно. Аполлон Григорьевич поглядел на меня снисходительно, с некоторым удивлением. Но расстраивать не стал: «Ну что ж, может быть, может быть…» Но ни слов про то, что я «молодец», ни тем более упоминаний о будущих диссертациях я, естественно, не дождался.
А в положительном плане Аполлон Григорьевич оценил меня попозже. И во многом благодаря... моей рассеянности.
Ещё на самом первом семинаре Аполлон Григорьевич продиктовал нам список тем для докладов. Тем было много, все интересные. Некоторые я подчеркнул, некоторые обвёл, кое-где поставил крестик. На следующем семинаре надо было выбирать. Я обвёл тему «Крещение Руси». Однако передо мной шла по алфавиту Ольга Калинина. И тему эту выбрала она. Ну что ж, не беда. Я поглядел в список. Среди обведённых и выделенных тем выбрал «Опричнину Ивана Грозного» и назвал её. А потом, как водится, обо всём забыл. Когда же пришло время готовить доклад, заглянул в список. Гуще всего обведена была тема «Крещение Руси», за неё я и взялся. И только когда доклад был почти готов, выяснилось, что тема-то не моя.
Мы с Ольгой Калининой подошли к Кузьмину. Аполлон Григорьевич был человеком добрым. «Ну что поделаешь, — сказал он мне. — Будешь оппонентом. Жаль только, что по опричнине доклада не будет». «Да ладно, — отвечал я. — Я и по опричнине доклад сделаю».
Так я и подготовил два доклада вместо одного.
Читать исторические книги, сидеть в библиотеке мне было страшно интересно. Да и не мне одному — большинству из нас. В «Историчку» мы ходили чуть ли не каждый день. Набирали старинные, XIX века, толстенные фолианты и тащили в читальный зал огромные стопки книг, иногда выше человеческого роста. А потом с удовольствием копались в них. И этот наш энтузиазм, нашу любовь к работе с книгой, с источником Аполлон Григорьевич всемерно поддерживал.
Я, например, даже экзамен по русской истории на первом семестре не сдавал! Аполлон Григорьевич поставил мне пятёрку на консультации. Мне и ещё одной девушке. И на экзамен с уже заполненной зачёткой я пришёл просто так, за компанию с ребятами.
Как-то Николай Сергеевич Борисов, известный учёный, специалист по истории средневековой Руси, спросил меня, что то главное, что дал нам Кузьмин. Подумав, я ответил: уверенность в своих силах. Или даже точнее: самоуверенность. А ещё — отсутствие боязни думать самостоятельно.
В этом есть и свои плюсы, и свои минусы. Нам после общения с Кузьминым и в самом деле могло показаться, что мы одни обладаем неким ключом к правильному пониманию исторического процесса, а другим учёным он недоступен. И в наших глазах большинство тогдашних преподавателей приобретали обидное прозвище «позитивистов». В том числе и вполне достойные люди, такие, например, как Николай Иванович Павленко или Ростислав Михайлович Введенский, также читавшие у нас лекции или проводившие семинары. <…>
Моей первой книгой в «Молодой гвардии» (и первой публикацией вообще!) стал сборник «Златоструй», к составлению которого меня привлёк Аполлон Григорьевич. И если бы не впитанное мною с первых курсов института чувство самоуверенности, я бы за эту работу, может быть, и не взялся. Наверное, подбор древнерусских текстов я могу поставить себе в заслугу, но вот собственные переводы многих из них — чистая авантюра. Это с одной стороны. А с другой — не будь у меня этой самоуверенности, вряд ли я взялся бы и за «Владимира Святого», а за ним и за другие книги по древней Руси. А хорошо ли я сделал, что взялся за них, — это отдельный вопрос, и он остаётся открытым…
…Мы оказались не только первыми слушателями лекций Аполлона Григорьевича на дневном отделении института, но и первыми членами кузьминского исторического кружка, просуществовавшего потом многие десятилетия.
Заседания кружка, выступления и доклады, диспуты, споры — это во многом и формировало нас как историков. Больше того — как личностей вообще. А ещё — поездки в разные русские города, с Кузьминым и, позднее, без него. Рязань, родной город Аполлона Григорьевича, и Солотча под Рязанью; Загорск и Троице-Сергиева лавра; Истра, где в школе в то время работал его ученик Владимир Вышегородцев, и Ново-Иерусалимский монастырь; Александровская слобода, Ярославль, Звенигород... А путешествия в Новгород и Псков, на Куликово поле (в самые дни празднования 600-летия Куликовской битвы), в Смоленск, Вологду, Владимир, другие города — это уже, правда, без Аполлона! Всё это наполняло нас любовью к России, осознанием величия её более чем тысячелетней истории.
Аполлон Григорьевич не боялся общаться с нами в самой неформальной обстановке. И не просто общаться: он постоянно, каждодневно учил и просвещал нас.
Ах, как упоительны были эти поездки нашего исторического кружка! (Причём, скажем честно, упоительны порой и в прямом, и в переносном смысле.) О некоторых из них я вспоминал в своей книге «Мемуарный осадок». Вспоминал не слишком серьёзно — по большей части в шутку. Собственно, шутливый тон напрашивался сам собой, потому что всем нам было, прежде всего, весело, свободно — так, как это бывает только в дни счастливой юности. И спасибо Кузьмину ещё и за то, что он дарил нам эту радость, эту возможность безудержного веселья и счастья.
Удивительно ли, что среди участников этих поездок, членов кузьминского кружка (говорю только о нашем курсе) впоследствии было сыграно три свадьбы?! Почти столько же, сколько после стройотряда или «картошки»!
Часто вспоминаю Рязань — родной город Аполлона Григорьевича. Поездка туда в ноябре 1978 года, на втором курсе, — одна из самых памятных.
Бродили мы по городу, смотрели на памятники, старинные церкви, слушали Аполлона Григорьевича. Побывали и в его «альма-матер» — Рязанском педвузе… Но больше всего запомнилось, конечно, вечернее гуляние в «каминном зале» Рязанского кремля. Не все, надо сказать, и выдержали тогда упоительное это застолье — ну да что удивляться, дело-то молодое… <…>
…Сколько раз меня звали в Рязань уже в те годы, когда я работал в «Молодой гвардии», Вячеслав Николаевич Козляков, наш автор, и Алла Александровна Севастьянова. Алла Александровна, ученица Кузьмина ещё рязанской поры, обещала даже провести экскурсию «по кузьминским местам». Но я приехать к ним так и не сподобился… А летом 2023-го мы со Светой всё-таки в Рязани побывали. Проездом, правда. Но на экскурсию по городу попали. А потом разговорились с экскурсоводом. Оказалось, что он выпускник истфака Рязанского педагогического института, и имя Кузьмина ему, конечно, знакомо. Узнав же, что мы учились у Аполлона Григорьевича, этот не самый молодой уже человек проникся к нам нескрываемым уважением.
О прочих талантах Аполлона Григорьевича, наверное, лучше расскажут другие. Я не так часто бывал у него на даче в Конюшкове — наверное, раза три-четыре, не больше. Помню, что пару раз играл с ним в шахматы. У Аполлона Григорьевича был разряд мастера спорта, и играл он, конечно, намного сильнее меня. Первый раз я проиграл, хотя и не без борьбы. А во второй раз попросту… заснул за доской. Я работал уже в «Молодой гвардии». И когда пересказывал эту историю своему коллеге Сергею Елисееву (который тоже знавал Аполлона Григорьевича), Сергей похлопал меня по плечу, утешая: «Не переживай. Все мы через это проходили. Перепить Аполлона невозможно…»
Ну а об искусстве Аполлона Григорьевича в игре на семиструнной гитаре и говорить нечего. Об этом его таланте знали все. Играл он виртуозно, и репертуар был разнообразный. Помню, очень полюбилась ему песня на стихи Николая Рубцова «В жарком тумане дня…», мелодию к которой сочинил мой друг Игорь Черников:
…Где я зарыт, спроси
Жителей дальних мест,
Каждому на Руси
Памятник — добрый крест!
«Каждому на Руси памятник — добрый крест»… Словно бы об Аполлоне Григорьевиче сказано. Да и обо всех нас тоже…
***
Аполлон Григорьевич всегда и во всём поддерживал своих учеников. Он, как мог, заботился о нас и после того, как мы заканчивали институт, часто помогал с работой. И я тоже многим обязан ему.
В том числе и своим трудоустройством в издательство «Молодая гвардия». Причём сам я узнал об этом много позже и совершенно случайно.
В издательство я попал в 1987 году, после пяти лет, проведённых в школе. Привёл меня туда мой друг Сергей Перевезенцев, работавший тогда в политической редакции. Но позднее выяснилось, что обязан я был поступлению на работу, а именно в только что образованную историческую редакцию «Молодой гвардии», Аполлону Григорьевичу. Некоторое время, уже в период развала издательства в 90-е годы, мы сидели в одном кабинете с Раисой Васильевной Чекрыжовой, ныне, увы, покойной. Прежде она была заместителем главного редактора «Молодой гвардии», курировала весь политический, или, точнее, историко-политический, блок, была женщиной весьма влиятельной и, как я понимаю, ведала в своём блоке всеми кадровыми вопросами. Мы разговорились, и оказалось, что Раиса Васильевна слышала обо мне, равно как и о многих моих товарищах, ещё когда мы учились в вузе. Она дружила с Аполлоном, у них были общие интересы в русле «русской идеи», совпадали политические взгляды (мне не до конца ясные). Аполлон Григорьевич рассказывал ей о своих студентах, а Раиса Васильевна делала для себя пометки — на случай, если ей придётся иметь с нами дело. «А про тебя со слов Аполлона я записала так, — сказала мне Раиса Васильевна: — абсолютно аполитичен. Но помогать надо!»
Вот так и вышло, что Аполлон Григорьевич дважды определил мой путь: не только «заразил» любовью к древней Руси и обозначил сферу научных интересов, но и поспособствовал приходу в издательство, ставшее для меня родным больше чем на тридцать лет.
Оценка Аполлона Григорьевича мне, надо сказать, польстила. Я, действительно, не сильно вдавался в сферу идеологии и политики, был далёк от этого. Из всех публикаций Кузьмина ближе всего мне, конечно же, были «Начальные этапы древнерусского летописания», а не, скажем, «Идеология и практика международного сионизма» (одну из глав в которой написал Кузьмин). Но зато книгу «Начальные этапы…» я изучил досконально, с карандашом, вдоль и поперёк, включая даже предисловие про «гносеологию диалектического материализма». И на меня она произвела сильнейшее впечатление. Сам я, кстати, эту книгу в магазине достать не смог, попросить у Аполлона Григорьевича не посмел, но, к счастью, мне её подарила на день рождения однокурсница с трогательной надписью. За что я ей очень благодарен.
На рубеже 1980-х — 1990-х годов мне довелось и посотрудничать с Аполлоном Григорьевичем.
В первый раз при работе над упомянутым выше сборником «Златоструй», к составлению которого он меня привлёк. Сборник этот вышел в 1990 году в «Молодой гвардии» в серии «Дороги человеческой мысли» (серия просуществовала очень недолго и ограничилась двумя или тремя книгами). Для Кузьмина важно было впервые издать «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона в новом и, несомненно, лучшем переводе диакона Андрея Юрченко (с которым они познакомились на одной из конференций), ну и, конечно, собственные переводы из «Повести временных лет». Остальные разделы Аполлон Григорьевич предоставил мне, причём дал полную свободу. (А ведь для меня, повторюсь, это была первая печатная работа!) <…>
Чуть позже я затеял было в «Молодой гвардии» издание русских летописей в облегчённом виде — с переводами на современный русский язык и комментариями для массового читателя. Первой должна была выйти Лаврентьевская летопись. Помню, с каким удовольствием я перепечатывал на машинке (компьютеров ещё не было, или, по крайней мере, не было у меня) её полный текст. А это, между прочим, одна из немногих летописей, издаваемых в «Полном собрании русских летописей» без транслитерации, то есть без раскрытия титл, внесения в текст выносных букв и т. д. Перевод для «Молодой гвардии» и комментарии, естественно, готовил Кузьмин.
Но, увы... Все наши планы в одночасье рухнули. Как рухнуло и само издательство, возродившееся позднее, но уже далеко не в прежнем виде.
Издание Лаврентьевской летописи всё же увидело свет. Но не целиком, а лишь один перевод с комментариями. И не в «Молодой гвардии», и даже не в Москве, а в Арзамасе в 1993 году. Хотя название сохранилось «молодогвардейское» — «Се повести временных лет». Аполлон Григорьевич предлагал и мне войти в число авторов-составителей. Но я ни к переводу, ни к комментариям отношения не имел — и потому отказался, оставив свою фамилию лишь в качестве редактора. В данном конкретном случае это тоже немало.
К моим книгам — тем, которые успели выйти при его жизни, — Аполлон Григорьевич относился снисходительно. Однажды даже предложил мне… самому написать рецензию на себя — на книгу «Ярослав Мудрый», вышедшую в 2001 году: дескать, ты напиши то, что считаешь нужным, а я посмотрю и подпишу. Но это показалось мне донельзя странным — и я, естественно, ответил отказом. К тому времени Аполлон Григорьевич уже болел, был слаб…
Надо сказать, что я нередко сталкивался с тем, что в статьях и обзорах других учёных мои работы или какие-то выводы прямо противопоставлялись Аполлоновым. Не знаю, обращал ли на это внимание Кузьмин. Но если и обращал, то, надеюсь, не придавая большого значения.
А вот на что Аполлон Григорьевич в своё время на меня обиделся, и, говорят, всерьёз, — так это на то, что я не стал защищать у него диссертацию. Даже звонил моему отцу и просил повлиять на меня. Но отец на эту тему разговаривать не стал: это, мол, дело сына, а я в его дела вмешиваться не хочу. И мне, между прочим, о разговоре тогда ничего не сказал.
Сначала я не мог сформулировать для себя ясно, почему не стал сдавать так называемый кандидатский минимум и садиться за диссертацию. То ли тему не мог выбрать, то ли понимал, что слаб даже в тех вопросах, которыми занимался, то ли ещё что. А потом понял. Защитись я у Аполлона Григорьевича, пришлось бы мне, особенно на первых порах, рецензировать и оппонировать чьи-то работы и одобрять, одобрять... В общем, «включаться в процесс». Отказать Аполлону я бы не смог. А мне хотелось сохранить полнейшую независимость ото всех. Я её в итоге и сохранил, эту независимость. Но правильно ли сделал, не знаю.
Так что сказать о себе, что я принадлежу к «школе Кузьмина» я, пожалуй, не могу. Да меня в ней «своим», кажется, и не считают. Но учеником Аполлона Григорьевича называю себя с гордостью!
2024