ГЛАВА 16. ГЛАВНОЕ ЭТО ВОЛЯ.
Приезжаем в часть, входим в казарму, тишина, на тумбочке Костя Полумисков. Из канцелярии выходит капитан, командир роты, как всегда уже поддатый.
В карантине он был всегда добр к нам. При команде «Подъем» никогда не переворачивал кровати с непроснувшимися, просто поднимал одеяло и бил прутиком, который таскал с собой.
Кроме командира роты у нас два литехи и два прапора, один перед пенсией. Есть ещё 12 сержантов, они отслужили уже год, все с роты, что напротив нашей казармы. У них узбеки, казахи и украинцы. Русских мало, шишку держит Азия, хотя бандеровцы тоже не дают себя в обиду.
Неожиданно появляется Митрофан, он работает сторожем при части, охраняет склады. Ему повезло, ни отбоя, ни подъема, ни развода — он всегда на работе.
Даже спит там, сделал себе топчан прямо на печке на овощном складе.
В его обязанности входит топить ее, чтобы картошка не промерзла.
Сидим у него, едим печеную картошку и слушаем новости:
— Без нас привезли много Каракалпаков, они устроили бойню с сержантами. Их потом вызывали в канцелярию по одному, и офицеры в полном составе их избивали. Но многие не успокоились, заводилой был тот, кто уронил мне лом на ногу.
Их убрали из части, привезли армян, они дружно с нами жили.
Их было двое, но они узнали, есть армяне в другой части. И скоро все армяне гарнизона знали, что у нас есть армяне.
Из дружеского общение превратилось в заносчивое. Вскоре они организовали фотосессию для роты. Всех, кто хотел сфотографироваться, водили в промзону и там фотографировали. Деньги надо было отдавать, когда приносили фотографии.
Но обычно все отдавали заранее, когда могли появиться фотографии, их могло уже и не оказаться.
— А может пойдем сфотографируемся? — прервал свой рассказ Митрофан.
Деньги были только у меня, и я был согласен, заодно спросил, как тут в чайной можно спокойно перекусить.
Радость и благородство чувств переполнило Митрофана:
— А я вас ждал, тут вообще сейчас всё скверно, азеры, которых мы чморили, после Каракалпаков подняли голову, нас объявили стукачами, мол, на сержантов работаете, а те и в правду помощи просили, когда их били, у наших, но никто не вписался.
Короче, в открытую не лезут, но ведут себя борзо.
В чайной, небольшом помещении десять на двенадцать, со стойкой, стояла баба в платке, говорили, что наш кладовщик, срочник 26 лет, с ней спит, а она жена нашего прапора.
Говорили ещё, что этого прапора чморили сильно, когда он солдатом был, вот он на прапора и сбежал.
Мы взяли по стакану сметаны и килограмм овсяного печенья. Это был пир для нас, а Митрофан видно давно этого уже не видел.
— Не я в чайную свободно хожу, — говорил он жуя, — в каждой роте свои блатные, а в чайной они вежливо себя ведут в основном, хотя чмошники сюда не ходят. А мы хозвзвод, у нас разных призывов и рот есть, нас все знают. Картошку во всех ротах по ночам жарят.
Потом мы фоткались, деньги я сразу отдал фотографу.
Обед пропустили, разумеется, и заявились в роту после, когда нас с Панасом уже искали –была проверка.
Зашли в канцелярию.
— Появились голубчики, а вы не боялись по части ходить, а если бы вас раздели? — с ужасом в голосе орал капитан. — Голову надо иметь, и чтобы до вечерней проверки из роты ни шагу.
Митрофан больше не приходил. И мы крутились возле дневального Полумиски, огромного парня из Казахстана, прибалта по национальности. Он нас расспрашивал про учебу и говорил, что наши земляки, которые учились на бетонном заводе, приехали раньше, и их перевели в другую часть.
Значит, Сашку я не увижу вечером. Из наших остался я, Пашка и Серебряный, он работал писарем при штабе.
Работа была вообще непыльная, единственным недостатком было, что про писарей всегда говорили — это стукач.
Он тоже, как и Митрофан в роту не ходил, спал в штабе, а пайку со столовой ему приносили.
Да там и посылку можно было получать без проблем, в общем, хорошо устроился.
После проверки определили нас в разные отделения. Пашка нормально попал, у него сержант был Левченко, и в отделении больше половины русских.
А у меня сержант был казах Нурик, и я был одним русским среди пяти азербайджанцев, троих казахов и одного осетина.
Наступившая весна оставила нас без работы. Миникотельную должны были запустить только осенью, а на большой уже работали солдаты из другой части.
Мечты о тихой и спокойной жизни, с книгой в руках около теплого котла, пошли прахом.
Нас пригнали на объект и заставили чистить снег с бетонной площадки. Работа шла дружно, я выделялся изо всех новой формой.
В учебке мы ходили в ХБ, а рабочая лежала в каптерке. И теперь я выглядел как только что вылупившийся птенец среди всех.
Мне было тепло в бушлате, ватных штанах и валенках.
Вскоре я заметил, что работают не все. Одни делают вид, а другие вообще ничего не делают. Сержант, немного поглядев на нас, исчез.
Осетин тут же ушел в ближайшие кусты, развел там костерок и сидел грелся. Бебалай, по-видимому, старший среди азербайджанцев, слинял непонятно куда.
Меня стало это заедать, я работаю, а они нет.
Вскоре появился прапорщик, он поискал сержанта и начал нас расставлять. Построил всех в ряд и каждому отметил полосу, которую он должен был очистить. Отсутствие Бебалая не заметил, а Осетина привел, и ему тоже достался кусок.
Сделав примерно половину, мы пошли курить к костру. Там опять был Махмуд, он так и не притронулся к своей доли.
–А ты что не работаешь? — наехал я на него.
– Мне работать нельзя, — сказал он на ломаном русском.
— А что, я должен за тебя работать?
Он сделал дружескую улыбку, расставил руки.
— Присоединяйся, грейся, зачем работать, тоже не работай.
В моей голове это не укладывалось.
Это был тот осетин, который грозил нас всех зарезать ночью, тогда ещё на карантине. Он был немного повыше моего пупка и вообще выглядел очень дохлым.
Никто его не поддерживал, и во время работы все высказывали недовольство его поведением. На меня нашло, и я схватил его за шиворот, приволок к площадке, сунул в руки лопату и сказал:
— Давай вперёд!
Он спокойно поглядел мне в глаза и кинул лопату.
—А ты кто, сержант, чтобы мне указывать?
Размахнувшись я ударил его в лоб, в козырек шапки. Он упал, встал и, грозно расставив руки, пошел на меня. Ударил его снова, он опять упал, встал, и опять пошел.
Так повторялось несколько раз. Все отделение окружило нас и ржало, симпатии были на стороне Махмуда.
Я отошёл, решил больше не связываться с ним. Но он с упорством зомби не отставал.
Появился сержант, и все приступили к работе. Осетин ходил с лопатой и ничего не делал.
Когда нас построили на обед, кто-то сзади ударил меня в бок. Я резко повернулся, но все сделали вид, что они здесь ни при чем. Лишь только я отвернулся, удар повторился. Я готов был кинуться и разорвать любого, осетин не мог этого сделать, он стоял далеко. При следующем ударе я развернулся и с силой залепил рослому азербайджанцу в грудь кулаком. Он потерял дыхание, колонна тронулась.
Сразу после обеда четверо азербайджанцев отвели меня за казарму. Я предложил драться один на один. Они согласились.
Салим не смог меня даже ударить, я легко ушел от его ударов и провел ему тройку в голову. Он зажался, тут мне подставили подножку, и все убежали, слышна была команда строится.
После обеда день прошел спокойно. Вечером подошёл к Пашке и всё ему рассказал, он посочувствовал, что я плохо попал. У него в отделении были пацаны с Сибири, они тоже мне посочувствовали.
Лежа на своей кровати после отбоя, думал: «Вот все другие нации — земляки, а у нас — я с Рязани, а ты с Краснодара, как во времена татаро-монгольского нашествия».
Сон быстро сморил меня, но вскоре я проснулся. Визжал Файруша.
— Не надо, умолял он.
— Я кому говорю, пошли.
Дверь в туалет хлопнула, и приглушенные вопли оттуда было не разобрать. Я почему-то подумал, что его заставляют сосать, все другое он делал и не отказывался.
На следующий день развод прошел спокойно, по дороге тоже шли, никаких упрёков в мой адрес не было, словно ничего не произошло.
На работе ко мне подошёл Бебалай и предложил драться с ним.
– Дерись с тобой один, без свидетелей, вон за тем ангаром, а ты своим землякам ни слова.
Тон не допускал возражения. Он не знал, что землякам я уже всё сказал, они только посочувствовали.
Бебалай был здоров, среднего роста, очень похожий на борца, которых нам показывали на соревнованиях по телевизору.
У него был очень серьезный вид, и он шел молча. Но я с утра уже был в предрешенном состоянии, сейчас вообще думал: «Лишь бы не убил, они же бешеные».
За ангаром раньше была куча песка, а сейчас, когда его увезли, это было бойцовское поле.
Бибалаев серьезно готовился, было странно, что не было зрителей, значит, он боялся проиграть.
Но мне не впервой было выступать в спарринге с соперником, который был сильнее меня, «лишь бы не убил», я тоже был готов драться до конца, на кону была жизнь.
Сейчас я понимаю, Бебалай был плохим борцом, иначе бы он меня скрутил первым приемом, тем более бороться я не умел, даже боялся, меня всегда бороли.
Он, расставив руки, держа дистанцию, двигался вокруг меня, попытавшись достать его кулаком, оба раза проваливался и был в невыгодном положении.
Потом он бросился на меня, я на отходе с правой залепил ему со всей силы. Он устоял, но я понимал, ему сейчас не до меня, и налетел: левой, правой, боковой с левой, и тут он падает на меня и успевает схватить меня руками.
Я неумело дергаюсь, и мы падаем, а моя шея оказывается обвита его рукой.
Я начинаю задыхаться, притом по-настоящему, пытаясь вырваться изо всех сил, ничего не получается.
Открываю глаза, надо мной склонился Бибалаев, у него разбито лицо, течет кровь.
— Сейчас выходим, и ты всем говоришь, что ты проиграл.
Что я проиграл, было видно и так — он вел меня, еле ворочавшего ноги, за шиворот. Меня оставили одного у ангара и ушли.
Вскоре прибежал сержант Нурик. Он как-то странно на меня посмотрел, на лице у меня не было повреждений.
— Это ты ему так? — спросил он. Я кивнул.
— А почему он тебя не убил? — сержант был удивлен.
Мне просто повезло, Бибалаев был очень благородным, считал себя княжеского рода, и не добить побежденного было для него честью.
Оставшийся день на работе прошел спокойно, перед снятием с работы, а на обед я не ходил, впрочем, как и Бибалаев. Ко мне подошел Назимов.
— Вот ты свой земляк курить даешь, а нам говоришь нет.
Я молча протянул ему полпачки «Севера». Он взял две.
— Потом вторую покурю.
Я кивнул.
А ты что, боксом занимался?
— Да.
А разряд есть?
— Юношеский, но я на области занял второе место.
Назимов был доволен, старший одержал достойную победу.
С тех пор азербайджанцы перестали обращать на меня внимание. Но я был один и стал тянуться к казахам. Они были из Алма-Аты и хорошо говорили по-русски. У них был свой междусобойчик, и они не замечали меня.
Зато осетин, который всегда был один и с азербайджанцами не ладил, — те постоянно его подтравливали, стал приходить ко мне курить. Он плохо говорил по-русски:
— Я тебя драться лез, когда мне Утюг сказал, что ты про мою маму плохо говоришь.
— Я не говорил.
— Я знаю. Ты зачем говоришь мне: работай?
Мой работать нельзя. Я сам в армию не шел, говорю: не пойду, они силой меня забрали. Я мужчина, мне полы мыть нельзя, зачем он говорит мне: мой полы. Смотри, какой я нож делаю.
И он протянул мне осколок лопаты, бережно отточенный каким-то камнем. Работы было ещё много, но кинжал получался красивым.
На следующий день дежурным по роте заступил молодой лейтенант. Его привезли, когда я был в учебке. И на него поначалу забили, считали его салобоном.
Рота была неуправляемая, особенно когда он вел ее на обед.
Обедать надо было вовремя, потом идти на работу, а главное, в стройбате делать объект, везде сроки.
Поэтому он даже не мог построить роту, все шли толпой, как на танцы.
Получив пару раз от комбата, он нашел единственный действенный метод — кулаки.
Но кулаки без поддержки сержантов результатов не имели, его избиения терпели и в ответ прилюдно обзывали паскудными словами.
Махмуда он постоянно заставлял мыть пол, а тот упирался. Из-за него чморили все отделение, мы терпели, а осетин все равно отказывался.
В этот раз его поставили в наряд, дневальный без полов наряд сдать не может. Откуда ни возьмись, в ночь появился и прапорщик Кошевой. Тот, которому все говорили, когда он лез не в свое дело:
— Иди лучше за женой следи, а за нами не надо.
Тот страшно бесился, и пацаны ловили подзатыльники. В ответ надо было его лягнуть и сказать:
— Ты чего меня бьешь, тебе бить не положено.
После этого он снимал ремень и всех гонял, было очень весело, но и попадало.
После отбоя Махмуда громко вызвали в канцелярию для того, чтобы ее вымыть. Он сидел около тумбочки и не шел.
Прибежал сержант, дневальный по роте, тоже велел ему идти в канцелярию.
Махмуд ушел к себе в кубрик и сел на кровать около тумбочки, достал бумагу и начал что-то писать.
Я не мог понять, как человек, очень плохо говорящий по-русски, может что-то написать.
Он это сделал быстро и кинул скомканную бумагу мне на кровать.
— Конверт стоит мой тумбочка, будешь брать потом и слать.
Тут появился прапорщик в хорошем поддатии и, как всегда, залепил ему затрещину.
И официальным тоном громко сказал:
— Товарищ солдат, я приказываю вам явиться в канцелярию!
Но после оплеухи прапорщика надо было отвечать, иначе свои потом достанут.
Махмуд встал, достал из сапога что-то, обмотанное тряпицей, и вдруг Кошевой женским голосом завизжал, как резанная баба, и убежал, держась рукой за бок.
Дверь канцелярии хлопнула, и Литеха с Прапором быстро пошли на улицу.
Все выбежали за ними, они шли в санчасть.
Махмуд лег на кровать прямо в сапогах и лежал. К нему никто не подходил и ничего не спрашивал. Он только пристально смотрел на меня.
Я не знал, что делать, бумага жгла руку.
Конечно, легче всего было выбросить ее. Отдавать было нельзя, это подло, за это могли и спросить.
Но главной проблемой было — не видел ли кто, в роте были стукачи, я опасался последствий.
Потом прибежал дежурный по штабу, поговорил с дежурным по роте и ушел. Несмотря на ЧП, в казарме на тумбочке стоял дневальный, служба шла. Тем более, что произошло, до конца никому не было понятно.
Вскоре появился командир роты. Капитан прошел прямо в кубрик к осетину.
— Ну что же ты натворил, сынок, не надо было этого делать, — сказал он ему с грустью в голосе.
— Вставай, пошли.
Тот встал и пошел. Когда он выходил из роты, в тамбуре с двух сторон на него налетели красночи из роты охраны.
Ударили и, завалив на пол, надели наручники.
Увели, держа за руки с двух сторон, в сторону штаба, где ждала уже машина.
Со стороны казалось, что двое здоровых солдат тащат сгорбленного ребенка — человека гор.
Я отправил потом письмо, оно было на арабском, конверт с адресом аула был в тумбочке. Не знаю, дошло или нет, ведь письма проверяла спецкомендатура, по крайней мере, так говорили.
Ему не повезло, он лишь слегка порезал прапорщика, так, рассек кожу, просто пустил кровь.
Дело не стали раздувать, и вместо зоны Махмуд загремел в дисбат, а туда ему было нельзя.
Потом ходили слухи, что он кому-то вцепился в горло зубами и перекусил кадык, и только тогда его уже ждала тюрьма.
После этого случая я понял, что сила мало чего решает, главное — это воля.