Стоял на перроне и смотрел на пыльные рельсы. Вокзал гудел, как улей. Три месяца вахты — позади. Выжатый, но довольный. Три вагона до дома и свобода. Целых две недели законного отпуска.
— Уважаемые пассажиры, поезд Новый Уренгой — Москва прибывает на первый путь, — хрипло выдохнули динамики.
Мысли Лёхи крутились вокруг одного: утренняя зорька, туман над речкой, первый заброс... Два года назад нашёл идеальное место на Быстрице. Прикормил, оборудовал. Щука там — зверь. Тягучая, хитрая. Берёт только на живца, и то если угадаешь с погодой. Такая рыбалка дорогого стоит.
Вагон качало, как лодку. За окном мелькали поля, деревья, речки — кусочки свободы. Лёха отрубился, едва устроившись на полке.
Телефон зазвонил, когда до Москвы оставалась пара часов.
— Да, Тань. Я в поезде. Завтра буду.
— Лёш, ты только не заводись сразу, — голос жены звучал подозрительно мягко. Так обычно начинались проблемы.
— Что значит "не заводись"? — почувствовал, как сжалось что-то под ложечкой.
— Помнишь, ты обещал маме с крышей помочь? На даче протекает конкретно, шифер старый совсем...
— Тань, стоп-стоп! — пальцы неосознанно стиснули телефон так, что пластик захрустел. — Какая крыша? Я три месяца как проклятый вкалывал! Мы же договорились — три дня рыбалки, потом что хочешь.
— Лёш, дождь обещают через два дня. Всю дачу зальёт. Ты представляешь, что будет? Мама в таком состоянии. С её спиной... Ты же знаешь...
— А моя спина, значит, железная?! — внутри всё вскипело. Сосед по купе покосился и демонстративно надел наушники.
— Ну хватит сейчас вот это всё... — голос Татьяны звенел от напряжения. — Просто помоги матери. Я, между прочим, всё купила уже. И брат мой тебе помогать будет.
— Димка?! — Лёха почти задохнулся от возмущения. — Да он гвоздь в стену не может забить!
— Он обещал.
— Да мне насрать, что он... — осёкся, заметив взгляд женщины с ребёнком напротив. — Слушай, я три месяца на этой долбаной вахте ишачил, как животное. Я заслужил три дня рыбалки! Три дня, Тань!
— Мама плачет. Что я должна делать? — в трубке повисла тишина.
Лёха закрыл глаза и сосчитал до десяти. Представил лицо тёщи. Светлана Петровна... Сколько раз эта женщина портила ему жизнь?
— Скажи своей маме, — процедил сквозь зубы, — что рыбалка у меня запланирована полгода назад. А потом займусь её чёртовой крышей.
— Лёш, ну какая рыбалка? У неё там уже потолок пятнами пошёл! Посуду под капель подставляет.
— Три месяца, Тань! Три месяца я вздохнуть нормально не мог! Я эту рыбалку...
— Ладно, делай как знаешь, — голос Татьяны вдруг стал ледяным. Отключилась.
Лёха уставился в потемневшее окно. Отражение показывало перекошенное лицо с полоской жесткой щетины. Скула заныла — признак приближающейся мигрени.
Дома было тихо и пахло пирогами. На столе записка: «Уехала к маме. Поешь. Позвони, как проснёшься».
Лёха смял бумажку. Душ смыл дорожную грязь, но не раздражение. Глотнул пива, разогрел борщ. В холодильнике — полный порядок. Заботливая жена. Заботливая дочь для своей мамы.
Позвонил Коляну:
— Завтра на рыбалку? На Быстрицу. У меня спиннинг новый, прикормка, живца заготовил.
— Леха, не могу, — голос друга звучал виновато. — У меня тут с работой запара вышла. Может, в следующие выходные?
Лёха бросил трубку на диван. Налил ещё пива. Завтра сам поедет. Без Коляна даже лучше. Тихо посидит, подумает. Без тёщиных причитаний и вечных просьб.
Татьяна вернулась поздно. Глаза красные. Села на край кровати.
— Ты всё решил? Едешь на рыбалку?
Лёха демонстративно возился с рыболовным ящиком.
— Еду. Я же сказал.
— Твоё право.
— Правильно. Моё право отдохнуть хоть три дня, как человек.
Татьяна молчала. Потом вдруг тихо:
— Мама сегодня упала. С лестницы.
Лёха замер.
— Что значит упала?
— Полезла сама на чердак, тряпки подставить под течь. Хорошо, что я рядом была.
Пауза.
— И... что? Сильно?
— Ушиблась. Рука опухла. Но говорит — ничего, сама справится.
Лёха отложил коробку с блёснами. Что-то горячее поднималось внутри, стискивало горло.
— Сама справится? С крышей? — слова застревали.
— Она знает, что ты ждал рыбалку. Не хочет мешать.
— А ты? — Лёха обернулся.
— А что я? Ты уже решил. Значит, едешь рыбачить.
Татьяна вышла из комнаты. Лёха сидел, глядя на разложенные снасти. В голове стучала кровь. Вдруг представил: старая женщина на крыше, шаткая лестница, мокрый шифер... Тёща никогда не жаловалась. Скажет — нормально всё, а сама таблетки горстями.
Он резко встал. Подошёл к окну. Дождь начинался — мелкий, противный. Первые капли стучали по стеклу и ползли вниз, извиваясь, как дождевые черви.
Утро было серым, промозглым. Совсем не рыбацким. Лёха закинул в багажник сумку, рядом — ящик с инструментами. Тяжёлый. Под завязку.
— Ты куда собрался? — Татьяна держала чашку кофе, глаза настороженные.
— На дачу. К твоей маме. Крышу ей перекрывать, — буркнул, не поднимая глаз. — Димке своему скажи, пусть к обеду подъезжает. Поможет хоть доски подавать.
Татьяна молчала. Потом вдруг подошла и быстро обняла его. Уткнулась лицом в плечо.
— Я бы сама, но я же не умею...
— Отойди, ты мокрая, — буркнул, но не отстранился. — Дождь пойдёт. Всю дачу зальёт. А мне потом разгребать.
Татьяна вдруг фыркнула:
— Посуду подставлять будем. Целый тазовый парк.
— Очень смешно, — но губы предательски дрогнули в улыбке.
Светлана Петровна вышла на крыльцо, увидела Лёху с инструментами, быстро смахнула что-то с глаз.
— Лёша, я думала, ты на рыбалку...
— Не клюёт сегодня, — бросил сумку у входа. — Показывайте, что тут у вас протекает.
— Да я бы сама, но не получается...
Её рука была перебинтована. Лёха вдруг заметил: тёща сильно сдала за три месяца. Спина сгорбленная, движения осторожные. Стоит - и сразу видно: больно.
Крыша выглядела хуже, чем он ожидал. Шифер местами треснул, прогнил по краям. Вода проникала в десятке мест.
— Всё равно придётся полностью перекрывать, — прокричал сверху. — Частичного ремонта хватит на месяц, не больше.
Светлана Петровна стояла внизу, задрав голову. Прищуренные глаза, седая прядь выбилась из-под платка. Что-то кольнуло в груди. Такая беспомощная сейчас.
— Я тебе чайку налью! — позвала.
— Потом! — отмахнулся.
Работа пошла. Сноровисто снимал старый шифер, укладывал новый. Димка так и не появился. Лёха злился, матерился про себя, но руки делали своё. К трём часам спина отваливалась. Солнце пекло. Правая нога затекла от напряжения.
— Слезай, поешь! — крикнула снизу тёща.
— Сейчас ещё пару листов...
— Леша, у тебя уже руки трясутся. Спустись на полчаса.
В её голосе была такая же интонация, как у Татьяны, когда та настаивала на своём. Лёха хмыкнул: в этом они похожи - упрямые.
За столом тёща подкладывала котлеты, подливала компот. Лёха ел молча, стараясь не смотреть на её перевязанную руку. Светлана Петровна тоже молчала. Потом вдруг сказала:
— Я ведь знаю, как ты ждал эту рыбалку.
Лёха пожал плечами.
— Рыба не убежит.
— Не обижайся на Таню. Это я её заставила тебе позвонить. Она не хотела.
Лёха поднял глаза.
— Не хотела?
— Говорила, что ты устал после вахты, что рыбалка для тебя... — она замялась, подыскивая слово, — как лекарство.
Что-то защемило в груди. Лёха вспомнил, как Татьяна когда-то, ещё до свадьбы, сидела с ним на берегу. Не рыбачила, просто смотрела, как он забрасывает спиннинг. А потом сказала: «Когда ты на реке, у тебя лицо спокойное. Как будто всё наконец правильно».
— Да ладно, — буркнул. — Успею ещё.
— Знаешь, Лёша, — тёща вдруг посмотрела в окно, — когда Танин отец был жив, он тоже любил рыбалку. Всё на щуку ходил.
Лёха удивлённо поднял брови. Никогда раньше не слышал об этом.
— На живца брал в основном. Говорил, только так с настоящей щукой можно справиться. И место у него было... своё. Никому не показывал. Даже мне.
Она легонько коснулась непривычно тёплой, шершавой ладонью его руки.
— Спасибо тебе. За крышу. И за Таню тоже. Она в тебе души не чает, хоть и язва иногда.
Лёха смутился, встал резко.
— Полез, доделывать надо.
Вечером, когда половина крыши была уже перекрыта, приехала Татьяна. Стояла внизу, задрав голову, загораживаясь рукой от солнца.
— Как вы тут?
— Нормально, — отозвался Лёха, вбивая гвоздь. — Брат твой так и не явился.
— Он позвонил. У него машина сломалась.
— Ну конечно.
Татьяна исчезла в доме, потом вернулась с термосом.
— Лёш, спускайся. Чай горячий.
— Сейчас, ещё немного...
Пот заливал глаза. Руки дрожали от усталости. Ныла поясница. А завтра — ещё полкрыши. Но поднялся ветер, тучи наползали со стороны реки. Если сейчас не закончит, дождь всё зальёт.
Лёха поскользнулся, чуть не слетел. Сердце екнуло.
— Лёша! — вскрикнула снизу Татьяна. — Осторожней!
В её голосе был такой испуг, что Лёха невольно улыбнулся. Заботится всё-таки. Может, и правда не хотела его дёргать с этой крышей.
К восьми вечера правая сторона была готова. Левую оставил на завтра. Спустился — ноги подкашивались.
Татьяна встретила у крыльца, обняла осторожно:
— Всё, хватит на сегодня. Мама баню растопила.
В бане, распаренный, разомлевший, Лёха вдруг понял: и правда — хорошо. Тело гудело от усталости, но это была другая усталость — правильная. Сделал дело. Помог.
После бани сидели на веранде. Светлана Петровна наливала чай. На столе — малиновое варенье, мёд, пирожки. Лёха смотрел на двух женщин — как одинаково они поправляют волосы, как схоже улыбаются, когда довольны. Никогда раньше не замечал этого сходства.
— Завтра доделаю, — сказал, отхлёбывая чай. — А потом, если погода нормальная будет...
— На рыбалку? — Татьяна подняла глаза.
— Ага.
— Один поедешь?
— Можно и вдвоём, — он поймал её взгляд. — Посидим, как раньше.
Она улыбнулась — той самой, забытой улыбкой, из-за которой когда-то всё и закрутилось.
— Веришь, не веришь, а я соскучилась по рыбалке. По тишине этой. По тому, как ты щуку вытаскиваешь — весь светишься, как мальчишка.
Лёха хмыкнул, пытаясь скрыть смущение:
— А мне твоя мама сегодня интересное рассказала. Про твоего отца.
Брови Татьяны удивлённо взлетели.
— Про папу? Что именно?
— Что он тоже рыбаком был. На щуку ходил.
Татьяна покосилась на мать.
— Первый раз слышу.
Светлана Петровна развела руками:
— Так получилось, дочка. Мы с ним на рыбалке и познакомились. На Быстрице.
— На Быстрице?! — Лёха чуть не поперхнулся. — В каком месте?
— Там излучина такая, перед старой плотиной...
— Да это ж мое место! — вырвалось у Лёхи. — Я там уже два года рыбачу!
Светлана Петровна улыбнулась — и что-то мелькнуло в её лице, какая-то давняя девичья лукавость:
— Значит, не просто так тебя туда тянет. Видать, место и правда особое.
В наступившей тишине было слышно, как капли стучат по новой крыше. Дождь начался — тихий, летний. Правильный. Лёха вдруг почувствовал спокойствие, какое бывает только после хорошей рыбалки. Когда всё сделано правильно.
— А давай завтра втроём поедем? — неожиданно для самого себя предложил он. — Закончим крышу и махнём на Быстрицу. Я и удочку лишнюю взял. И стульчик складной есть.
Светлана Петровна хотела что-то возразить, но Татьяна вдруг накрыла её руку своей:
— Поедем, мам. Покажешь нам папино место.
Дождь усиливался, но внутри было сухо и тепло. И крыша — новая, крепкая — надёжно защищала от непогоды.