Легенда. Я не думала, что это будет её последнее утро. А потом оказалось, её дома не существовало с 1963-го.
Про это не принято говорить. Но в посёлке под Тулой, где когда-то работала почтальонка Валентина Порохина, до сих пор шепчутся. Говорят, у неё сдали нервы. Другие — что исчезла. А кто-то уверяет, будто видит её на старом маршруте — с потрёпанной сумкой и узлом газет, которых давно никто не выписывает.
Началось всё в марте 1977 года. Валентина тогда жила одна, муж погиб на стройке, сын учился в Туле, приезжал редко. Маршрут у неё был стабильный — Песчаный переулок, Лесная, потом вниз к станции. Каждый день, как по нотам. И вот тогда она впервые заметила, что что-то не так. Люди стали повторяться. Не лица — а разговоры. Фразы. Интонации. Один день был как калька предыдущего. Кто-то жаловался на давление, кто-то просил перевести пенсию на сберкнижку, кто-то ругался, что молоко прокисло — всё как будто в точности вчерашнее.
Она сначала думала, что это усталость. Весна. Может, с памятью что. Даже проверяла себя: говорила нарочно что-то странное, чтобы посмотреть на реакцию. А в ответ — опять те же слова. Как будто у людей на языке — заевшая пленка.
Поворот случился в начале второй недели. Она шла по Лесной и остановилась у зелёной калитки. Подошла — и обомлела. Вышла женщина в голубом халате, взяла газету и благодарно кивнула. Всё бы ничего, но эту женщину — Нину Савостьянову — она хоронила два года назад. С гробом, плачем, с кочкой на кладбище и борщом после прощания. А теперь вот — стоит и говорит: «Ой, спасибо, жду всегда, как солнышка». И исчезает за калиткой.
На следующий день — та же сцена. Те же слова, даже рукав халата задран, как тогда. Валентина сказала кому-то в сберкассе, а та ответила с ухмылкой: мол, дурят тебя бабки, у нас тут каждый второй с кладбища обратно норовит.
Но Валентина начала вести записи. В тетрадке. Отмечала, кто и что сказал. Сравнивала. Всё совпадало. Даже облака на небе, по её словам, начали двигаться одинаково — как будто по кольцу. Как по монтажной склейке.
А потом появилась та посылка. Без марки, без адреса. Просто лежала на лавочке у почты. Она решила — чья-то забытая. Открыла. Внутри были часы. Небольшие, в латунном корпусе, с чернильно-чёрным циферблатом. И стрелки на них шли назад.
Она забрала часы домой, не сказав никому. А утром — посёлок замер. Не в смысле — встал. А в прямом. Время исчезло. Электрички — стоят. Радио — тишина. Петухи не кукарекают. Люди на улицах — молчат. Она пошла по маршруту — всё как обычно, но в полной тишине. Даже шагов своих не слышала.
И тут вдруг у калитки снова стояла Нина Савостьянова. Только халат был... мокрый. Как будто из воды вышла. Она ничего не сказала. Просто смотрела. А потом шагнула назад, в тень. И исчезла.
На третий день Валентина проснулась от звука шагов. Прямо за стенкой. А дом у неё — маленький. Она вышла в коридор, потом — на крыльцо. Там стоял парень в синих кедах, держа в руках те самые часы. Он сказал только одно: «Они остановятся, когда ты поймёшь». И растворился в воздухе.
Потом началась обратная перемотка. Каждый день — на день назад. Погода — в точности как в прошлом году. У соседей — те же разговоры, даже собака во дворе каждый день ложилась точно в одно и то же время на один и тот же бок. Она пыталась кому-то рассказать — ей не верили. Или делали вид. Один только старик Коротков, бывший часовщик, сказал тихо: «Знаешь, что ты сделала? Ты вывернула хронометр». И добавил: «Теперь только назад. Пока не дойдёт».
Что должно было дойти — она не знала. Но в дневнике появились записи, которых она не писала. Фразы чужим почерком. Вроде: «17 марта — она была не одна». Или: «Смотри на кочаны капусты — они помнят».
Люди стали пропадать. Не то чтобы исчезать — просто... переставали быть. На месте домов — пустыри. На месте улиц — бурьян. Где раньше была остановка — теперь старая ржавая табличка с названием, которого никто не знал. А в почтовом отделении — пусто. Ни одного письма. Ни одной открытки. Только одна посылка, снова без марки. Но теперь внутри — зеркальце. И на нём выбито: «Тебя здесь никогда не было».
Она пошла к дому Савостьяновой. Дом был — старый, перекошенный, с заросшим садом. Она постучала. Тишина. Потом дверь распахнулась сама. Внутри — пустота. Паутина. И огромная черно-белая фотография: похоронная процессия, в центре — гроб. Впереди идёт она сама. Но с лица — только обводы. Как будто стёрли.
Она попыталась покинуть посёлок. Пешком — дорога петляет. Машины не едут. Электричка — застывшая. Всё возвращало её обратно. Маршрут замкнулся. Она даже бросила сумку с почтой — но на следующее утро она снова висела у двери.
А потом она проснулась и поняла — дом другой. Мебель старая, как из фильма. На кухне — керосиновая лампа. В зеркале — не она. Женщина постарше, с морщинами, которых не было. На столе — снова часы. И тик — назад.
С тех пор её никто не видел. Говорят, кто-то вроде бы слышал шаги на Лесной. Или видел фигуру у почты ранним утром. Говорят, одна женщина уверяла, что ей приносят газету, хотя подписку она отменила лет десять назад. Или что слышит стук в дверь, а за ней — никого.
Дом Савостьяновой снесли, говорят, в 1964 году. Нашли фотокарточки с датой. Никакой Нины на свете давно нет. Но кто-то видел женщину в мокром халате, стоящую у калитки.
А часы... те самые часы теперь в музее краеведения. Но, говорят, их стекло всё время запотевает изнутри. Как будто кто-то дышит. С другой стороны.
Есть ещё слух, что если долго всматриваться в циферблат, можно услышать — как называют твоё имя. Но когда обернёшься — уже поздно.
Документов нет. Дневник исчез. Валентина Порохина — официально жила в посёлке до 1977 года, потом — следов нет. Ни следствия, ни поисков. Хотя бы один протокол — и то не найдёшь. Списали на «уехала к сыну».
А может, всё и правда. Может, просто время в том посёлке иногда начинает идти не туда. И если передать газету не тому — обратно уже не вернёшься.
Что думаете?