Слово медитация завораживало Флэмса с юности, но осознанно вникнуть в материю этого понятия много лет не удавалось. Слово оставалось смутным, смысл которого с лёгкостью ускользал от сознания.
К моменту приближения полноценного взросления Флэмс повадился развлекаться походами к дальним горам с горной рекой в ущелье, не забывая посещать ванны молодости и набирать воду для питья. В один из будних дней Флэмс прошёлся пешком к пику ущелья. Отсюда, из-под скалы начинался исток воды, которая оживала после кромешной темноты незримого подземелья, мчась к низу ущелья и переворачивая малые и средние горные камни в местах сужения потоков. Этот день оставался абсолютно безлюдным, солнечным и приветливым. Не единожды окунувшись в горную речку с температурой воды не выше 10-12 градусов Флэмс, как всегда, наполнил две пятилитровых бутыли и пошел по малозаметной тропинке вдоль реки, спускаясь по ущелью. В четырех километрах от этого места ждала машина.
Ничего особенного не происходило, разве что в голове отсутствовала суета. Да и это обстоятельство не удивляло. Горная вода выдворила бесплодные мысли. После полутора-двух километров пути из глубин подсознания в мозг Флэмса просочилась живая мысль. Флэмс задал себе простой вопрос: «Что я вижу?» Перечисление было долгим и отчего-то приятным – лиственные и хвойные деревья, густо разместившиеся вдоль тропы; саму тропинку; редкие цветы, местами густую траву и мох; частично собственное тело в летней одежде; мчащуюся воду и камни; лучи-стрелы солнца сквозь листву деревьев; отдельные вершины гор; редких птиц под куполом голубого неба… «Что я слышу?» - за первым подтянулся следующий вопрос. Свои шаги по тропе; гул воды горной реки; стук сталкивающихся друг с другом мелких и средних булыжников, переворачиваемых бурным потоком воды, напоминающий удары в барабаны шаманов; иногда шум деревьев, качаемых ветром; далёкое и редкое пение птиц… «Что я ощущаю?». Нарастающее чувство энергии и уверенности в себе; ласку потоков ветра по открытым частям тела; лёгкую мягкую поступь ног; пружинистое разгорячённое тело после погружения в леденящую воду; свободное дыхание родниковым воздухом…
«Что я слышу, вижу и ощущаю?» Всё перечисленное и только что пережитое в мгновение слилось в одно целое в ярких естественных красках. Такого Флэмс никогда не испытывал. Молния! На мгновение показалось, что земля ушла из под ног и осталась одна бестелесная энергия, влившаяся в природу.
Вечером этого дня Флэмс испытывал несоизмеримую радость, бесконечную мягкую энергию, полную безмятежность и безмолвный покой. Скорее всего Флэмс испытал длящееся счастье. В последующие годы Флэмсу только частично удавалось достичь подобного состояния. Медитация материализовалась и приобрела осязаемый образ.
Флэмс очнулся от воспоминаний, ассоциативная память сработала на отлично. Тому виною трактаты Гиппократа и его учеников, называемых рядом современных авторов как-то уменьшительно-ласкательно: врачи-гиппократики. Отдельные моменты их трудов, а именно отношение врача к больному в чём-то совпадали с пережитым состоянием Флэмса в горах. У Флэмса возникло желание попробовать разобраться, в чём эти точки соприкосновения, поскольку целый сонм современных врачей не имеют об этом ни малейшего представления. Что происходило две с половиною тысячи лет назад?
Медицинская этика, которая соответствует идеалу Гиппократа: уважение к больному и отвращение к шарлатанам. В одном из поздних сочинений прозвучали исторические слова – «Где есть любовь к больному, там есть также и любовь к искусству» (медицинскому искусству – прим автора).
Флэмс, который раз внимательно перечитывал известные строки. Врач-гиппократик заботу и предупредительность к больному называет немного устаревшим словом «любезность». К списку знаков внимания к больному следует прислушаться. Вот он: «Любезность к больным: например, сделать так, чтобы их питьё и пища были чистыми, а также то, что больной видит; сделать так, чтобы всё к чему он прикасается, было мягким. Другие любезности: то что не очень вредит или легко поправимо, например, прохладное питьё; где можно сделать такую уступку; посещения, речи, одежда для увеселения больного, причёска, запахи». Всё перечисленное напоминало Флэмсу тот день. Только «любезности» были дарованы природой, что привело к состоянию умилённости. Врачи-гиппократики делали тоже, только использовали иной инструментарий, дарованный человеческим разумом.
К «любезностям» врача автор «Эпидемий» наряду с приятным внешним видом врача причисляет его речи. Врач должен был проявить риторическую сноровку во время визитов к больному. Для больного его появление было причиной как облегчения, так и волнения. Перспектива горькой микстуры, скальпеля или раскалённого железа, конечно же, не повышали моральный дух. Врачу нужно было убеждать или брать с собою специалиста в этом искусстве. Знаменитый софист Горгий вспоминает визиты, когда он сопровождал своего брата Геродика или других знакомых врачей: «Мне неоднократно приходилось сопровождать брата или других врачей к какому-нибудь больному, который отказывался пить микстуру или не давал оперировать себя ножом или огнём; и там, где увещевания врача оставались тщетными, мне удавалось убедить больного единственно с помощью искусства риторики».
Можно предположить, что врачи-гиппократики осознанно вводили больного в состояние схожее с медитацией, что давало последнему дополнительные шансы на выздоровление.
Гомер не случайно вложил в уста одного из своих героев ставшие крылатыми слова: «Один врач сам по себе стоит большого количества мужей».
Просматривая через историческую призму целый ряд современных врачей Флэмс иногда впадал в греховное уныние.