Татьяна проснулась раньше рассвета. Солнце еще только робко озолотило горизонт, когда она, дрожащими руками, надела черное облегающее платье с глубоким V-образным вырезом. Шелк обвивал ее тело, подчеркивая каждую линию. «Это безумие», — шептала она, крася губы бордовой помадой, но в глубине души жаждала, чтобы он заметил и оценил ее образ. Чтобы его взгляд, тяжелый и пронзительный, снова обжег ее кожу.
Конференц-зал напоминал клетку: решетки на окнах, запах старости. За столом — воспитатели с потухшими глазами, охранники, жевавшие жвачку, и Родион Вадимович, сидевший во главе стола насупившись. Когда Татьяна вошла, в комнате повисла тишина. Охранник Петрович поперхнулся чаем, а молодой педагог Семен уронил ручку.
— Начнем, — голос начальника разрезал воздух и его пальцы сжали папку так, что бумага смялась.
Он говорил о дисциплине в учреждении, о случаях в соседнем интернате. История складывалась из его уст леденящей прозой: подростки, перерезавшие горло воспитателю, женщины, найденные в подвале со следами порезов на теле...
— Здесь не детский сад. Одна ошибка — и вас не станет, — он посмотрел прямо на Татьяну. Его глаза скользнули по ее декольте, задержались на трепещущей ключице.
Когда он объявил о командировке в колонию на остров «Черный Ворон», Татьяна едва не выронила ручку.
— Вы поедете со мной. В качестве психолога, — сказал Родион, не спрашивая. В его интонации прозвучало что-то личное, почти интимное.
За три дня до отъезда...
Жизнь в интернате текла в обычном ритме, Родиона Вадимовича Татьяна избегала как чумы. После уроков занималась с Артемом: они лепили из глины созвездия и животных, мальчик, прижимаясь к ней, спрашивал: «Ты меня не бросишь?».
По ночам Татьяна металась в постели, представляя, как сильные руки начальника срывают с нее платье в темноте чужого острова.
Родион не искал встреч. Лишь раз их взгляды столкнулись в коридоре: он стоял у окна, держа сигарету и дым обвивал его, как цепи. Она побежала прочь, чувствуя, как сердце бешено стучит.
---
Колония «Черный Ворон»
Тюремные стены пахли сыростью и страхом. Надзиратели, похожие на гончих, провели их по коридору с решетчатыми дверями. За каждой — глаза. Голодные, безумные, мертвые.
— Ваши комнаты, — буркнул охранник, указывая на две соседние двери. Родион бросил на Татьяну взгляд, от которого сжался живот.
Вечером он постучал. «Пойдем поужинаем. Обсудим завтрашний осмотр», — сказал сквозь дверь.
За столом, под тусклой лампой, он говорил о работе, но нога под столом касалась ее колена. Вино лилось рекой, а его рассказ о побеге заключенного, задушившего медсестру платком, звучал пугающе.
— Вы дрожите, — он провел пальцем по ее запястью. — Боитесь меня или их?
Она вскочила, опрокинув бокал. Он двинулся за ней, прижал к стене в коридоре. Губы грубые, с привкусом табака и вина, впились в ее шею. Рука полезла под платье, сжимая бедро.
— Нет… — она вырвалась, швырнув в него словами: — Вы не имеете права!
Его глаза вспыхнули яростью, но он отступил. «Простите», — пробормотал, исчезнув за дверью.
---
Камера №13
На следующий день Татьяна сама вызвалась провести гештальт сессию к заключенному Сергею «Зверю» Грабозову — убийце тридцати беременных женщин. Маньяк сидел на койке, щелкая суставами.
— Говорят, вы рисуете, — она протянула альбом.
Он ухмыльнулся, показывая сломанные зубы. Сначала говорил о детстве, о матери, бившей его утюгом. Потом вдруг вскочил, перевернув стол.
— А ты знаешь, как пахнет страх? — прошипел, хватая ее за волосы.
Удар головой об стену. Ее тело скользнуло вниз, а он, рыча, рвал платье. Кулак в живот, пальцы впились в горло. Она царапала ему лицо, пока охранники, вернувшись с перекура, не скрутили его прикладами.
Ярость
Родион ворвался в лазарет, где Татьяна, с перебинтованной головой, пыталась скрыть дрожь.
— Вы сумасшедшая! — кричал он, ломая стул о стену. — Я запрещал самостоятельные контакты!
Он ругал ее, но руки его дрожали, когда он поправил повязку, коснувшись щеки.
— Завтра возвращаемся. И больше ни шага без меня, — приказал он, но в голосе звучало что-то кроме гнева. Страх.
Татьяна отвернулась к стене. На полу, в тени лунного света, отражались решетки окна лазарета. Где-то за ними выл «Зверь», а в ее груди, разбитой и живой, стучало: «Я выжила».
Но самое страшное ждало впереди — обратный путь. На корабле, где их каюты разделяла лишь тонкая перегородка...