В детстве нам казалось, что лето — это бесконечность. Мы гоняли на великах, прыгали в воду, ели сосиски на костре и чувствовали себя почти взрослыми. Но иногда одно летнее приключение может показать, насколько мы уязвимы — и как хрупка граница между беззаботной радостью и настоящей опасностью. Этот рассказ — о таком дне, который запомнился на всю жизнь.
Нам тогда было лет по пятнадцать. Пацанами мы были — не по годам дерзкими, но всё ещё наивными. Лето выдалось жарким, и мы с Серёгой — моим корешем по классу и соседству — почти каждый день гоняли на великах к заливу. Там, в стороне от глаз взрослых и надоедливых бабушек у подъезда, начиналась наша настоящая жизнь.
Залив был нашим маленьким раем. Не таким шумным, как море, без волн, без течения — просто тёплая вода и тишина. Мы разжигали костёр прямо на песке, растилали старые пляжные полотенца, а сосиски и кока-кола были нашей роскошью. Маршрут был не из простых — через леса и кочки, по пыльным тропинкам и по пересеченной местности. Но оно того стоило. Там, на заливе, всё казалось настоящим — без фильтров, без контроля.
Родителям, конечно, мы ничего не говорили. Кто же отпустит подростков купаться без присмотра? Так что врать приходилось регулярно.
— Только по району покатаемся, — говорил я маме, надевая рюкзак со спрятанным в нем пляжным полотенцем.
— Не задерживайтесь, — кивала она, даже не подозревая, куда мы на самом деле направляемся.
В тот день к нам присоединился Антоха. Парень с нашего двора, рыжий, шустрый, с неуемной фантазией и дурацкой привычкой лезть в самые опасные приключения.
— Парни, а давайте на камере поплаваем? — предложил он, доставая из кустов огромную, раздутую камеру от "Урала"(Урал - это огромная военная машина, а под покрышкой любого колеса есть резиновая камера, которая надувается воздухом и ,собственно, держит форму колеса) которую мы однажды нашли на свалке.
— Только далеко не плыви, слышишь? — сказал Серёга. — А то опять как в прошлый раз...
— Да ладно вам! — махнул рукой Антоха. — Я как рыба в воде. Сейчас только перекусим.
Мы разложили сосиски на шампурах,
которые сделали из тонких палок, подкладывали ветки в костёр, сидели в дыму и вдыхали аромат поджаренных сосисок. Смеялись, вспоминали, как прошлым летом Серёга перепутал передние тормоза велика с задними и сделал сальто, и слушали, как ветер шуршит в камышах.
Антоха, как обычно, не усидел.
— Я с пацанами с других дворов покатаюсь! — крикнул он, и скрылся за поворотом берега.
Прошло минут десять. Мы лежали, щурясь на солнце, жевали печенье и лениво смотрели на воду.
И тут — крик.
— Чё за... — поднялся Серёга.
Мы встали, прищурились. В воде метались силуэты, кто-то резко нырял, кто-то кричал. Движения были странные, резкие, будто паника.
— Это Антоха! — выдохнул я. — Он в воде!
Секунды растянулись. Мы замерли. Сначала не поняли, что происходит. Потом увидели: он цепляется за камеру, а рядом ребята пытаются что-то вытащить из воды. Потом ещё кто-то нырнул. Шум, крики, брызги...
Серёга побежал к берегу, я за ним. Мы подбежали, а один из пацанов уже тащил Антоху к камере. Тот кашлял, дышал тяжело.
— Сети, блин! — выкрикнул кто-то. — Ногой зацепился, там браконьерские! Он не мог выбраться!
Антоха лежал на камере, синий, как тряпка, но живой. Живой.
Мы долго потом сидели молча. Даже сосиски не доели. Никто больше не полез в воду. Ни в тот день, ни в следующие.
После того случая залив будто изменился. Мы всё ещё ездили туда, но уже с другими чувствами — с уважением, осторожностью. Мы поняли, что вода — не только про лето, жару и веселье. Она ещё и про страх. Про границу между глупостью и бедой.
А тогда… мы были подростками. Нам казалось, что с нами ничего не случится.
Но случиться могло. Классная у нас всё-таки была молодость, но довольно опасная.