КУКОЛКА
Автобус, курсирующий между райцентром и глухими деревнями, проскрипел тормозами и высадил Марию на разбитую грунтовку. Дождь прошёл накануне, и дорога превратилась в месиво из грязи и прошлогодней листвы. Водитель, мужик в засаленной фуражке, даже не спросил, зачем ей выходить здесь — видимо, уже привык к тому, что в Заозерье ездят только по делам, связанным со смертями.
Мария поправила сумку через плечо. Внутри — чёрное платье, банка тушёнки «для поминок» (в магазине больше ничего не было), пачка «Беломора» — на случай, если придётся угощать соседей. И письмо.
«Агафью Петровну нашли третьего дня. Сидела за столом мёртвая, будто спала. Приезжай, разберёшься с избой».
Письмо было от соседки, тётки Зины. Мария видела эту женщину лет десять назад, когда привозила двоюродной бабке Агафье посылку из города. Тогда Заозерье показалось ей сонным, почти мёртвым местом — кривые избы, покосившиеся заборы, старухи на лавках, смотрящие в пустоту.
Теперь деревня выглядела ещё безжизненнее.
Дорога пролегала через покосившийся мост. Под ним — высохшее русло речушки, заросшее крапивой. На въезде стоял облезлый щит с надписью: «Колхоз «Красный Октябрь» — вперёд к светлому будущему!», но буквы «будущему» кто-то замазал грязью.
Первая изба — с заколоченными окнами. Вторая — с облупившейся голубой краской. Третья — совсем развалившаяся, крыша провалилась внутрь.
У старого колодца, на лавке, сидела пожилая женщина. На ней был выцветший серый платок и мужской пиджак. Она курила самокрутку, не обращая внимания на Марию.
— Здравствуйте, — окликнула её девушка. — Вы не подскажете, где изба Агафьи Петровны?
Женщина медленно подняла глаза. Лицо её было жёлтым, будто восковым, а в глазах — пустота.
— А, городская, — хрипло сказала она. — Через два дома, с краю. Ключ под горшком у крыльца.
— Спасибо. А… как её нашли?
Женщина затянулась.
— Собаки выли три ночи подряд. Мы с Зиной пошли проверить. Дверь была не заперта… — она замолчала, будто передумала продолжать. Потом добавила: — Мы нашли её мёртвой за столом. В доме оставили всё, как было раньше, при жизни. Только… не пугайся бабкиного оберега.
— Какого оберега?
Но старуха уже отвернулась, делая вид, что не слышит.
Изба стояла на отшибе, заросшая бурьяном. Крыльцо покосилось, но дверь выглядела крепкой — видимо, бабе Агафье очень трудно было следить за домом в последнее время.
Мария наклонилась, подняла глиняный горшок у порога. Под ним лежал ржавый ключ.
Дверь скрипнула, свет с улицы залил тёмный коридор. Запах ударил в нос — сушёные травы, старая древесина, плесень и что-то ещё… сладковато-гнилостное.
Она нащупала выключатель. Лампочка, висящая на проводе, мигнула и зажглась тусклым жёлтым светом.
Внутри было чисто, но обстановка — словно из прошлого века: массивный дубовый стол, лавки вдоль стен, русская печь с потрескавшейся глиной. На столе стоял закопчённый чайник, лежала плесневелая краюха чёрного хлеба. И сидела на удивление жуткая кукла с как будто бы живыми глазами.
Она сидела прямо на столе, будто ждала Марию.
Это не было похоже на детскую игрушку.
Девушка подошла ближе и взяла в руки странную куклу.
На ощупь она была сшита из грубой холстины и набита сухой травой. Волосы — из жёсткой пакли, торчащие в разные стороны. Лица как такового у куколки не было, но были две крупные засушенные ягодки черёмухи, вшитые вместо глаз, и это вызывало у Марии необъяснимую тревогу.
Две крупные ягоды. Уже сморщенные, но неестественно чёрные, будто их только что сорвали.
«Бабушкин оберег», — вспомнила девушка слова соседки.
Но зачем старухе в 1968 году языческие куклы?
Мария дотронулась пальцем до глаза куклы — и тут же дёрнулась.
Ягода была… тёплой.
Как живая плоть.
Мария быстро сунула куклу в сундук у печи и захлопнула крышку.
«Завтра разберусь», — подумала она.
Ночь опустилась на деревню быстро.
Она легла спать в горнице, постелив себе на полу грубое домотканое одеяло — побоялась спать на кровати покойницы. Перед сном выглянула в окно — во дворе стояла кромешная тьма. Только сухая черёмуха у забора маячила в темноте, её ветки скрипели на ветру.
Мария закрыла глаза.
И тогда она услышала характерный скрип, а затем — шорох ткани по полу.
Она замерла.
Луна выглянула из-за туч, осветив комнату.
Сундук у печи был открыт.
А перед ним…
Тень.
Низкая, с очертаниями человеческого силуэта.
Мария вжалась в подушку.
Тень медленно повернулась — и лунный свет упал на две антрацитовые ягоды, сверкающие, как глаза.
***
Мария не спала до рассвета.
Всю ночь ей чудились шаги за дверью — то лёгкие, будто босые ноги ступали по половицам, то тяжёлые, словно кто-то волочил за собой мокрые корни. Но каждый раз, когда она в страхе вглядывалась в темноту, в доме стояла тишина.
Сундук у печи оставался закрытым.
«Показалось», — убеждала она себя, но пальцы дрожали, когда зажигала керосиновую лампу.
Утро не принесло облегчения.
На полу у сундука лежали комья земли.
Свежей, влажной, будто только что выкопанной.
Чуть позже к ней заглянула тётка Зина.
Тётка принесла каравай чёрного хлеба и банку мёда — «на помин души». Но когда Мария осторожно спросила про куклу, старуха резко подняла голову.
— Тёть Зин, вы же видели бабушкину куклу?
— Какую куклу?
— Ту, что на столе была.
Зинаида медленно перекрестилась.
— Сожги.
— Почему?
— Потому что не твоя.
Старуха говорила шёпотом, будто боялась, что их услышат.
— Агафья её не просто так держала.
— Для чего?
Тётка Зина не ответила. Её глаза скользнули к окну — туда, где за забором стояла сухая черёмуха.
К вечеру Мария решилась.
Она вынесла куклу во двор, развела костёр из старых досок и сухих веток. Пламя охватило ветки мгновенно, но когда она бросила внутрь тряпичное тело...
Огонь захлебнулся.
Будто кто-то невидимый дунул.
И костёр резко потух, взметнув облако из пепла и угольков.
А за её спиной — что-то хрустнуло.
Мария обернулась.
Черёмуха стояла, как прежде.
Но теперь на её сухих ветках блестели ягоды.
Десятки.
Сотни.
***
Мария заперла дверь на щеколду и, вспомнив детские страшилки, совершила нехитрый защитный обряд: поставила перед сундуком железный таз с водой — «на всякий случай».
Но «всякий случай» наступил ровно в полночь.
Она проснулась от звука капающей воды.
Таз был пуст.
Вся вода собралась в лужицу под сундуком.
А на его крышке...
Лежала свежая ягода черёмухи.
Угольно-чёрная.
Тёплая.
На рассвете Мария нашла бабкину книжицу-дневник, исписанную корявым почерком.
Спрятанную под выпирающей половицей, об которую девушка споткнулась.
Последняя запись:
«Она снова приходит. Стоит под окном и шепчет. Говорит, что я забрала её душу и покой. Но я не хотела... Я просто боялась остаться одна. Прости, дочка. Прости...»
Страница ниже была залита чернилами, но одно слово угадывалось:
Черёмуха.
Страницы пахли плесенью и чем-то горьким — полынью или тленом. Мария сидела у печи, вороша угли кочергой и читала бабкины записи при тусклом свете керосиновой лампы.
«3 июня 1945 года. Вернулась. Изба цела, но Вари нет. Спросила у Зинаиды — говорит, девка ушла на болото за черемшой, да не вернулась. Сгинула доченька моя, не нашли её.»
«17 июня. Сегодня ночью снилась. Стоит под черёмухой, в саване белом. Говорит: „Мама, я тебя жду“. А утром нашла под деревом черёмухи её платок. Весь в земле.»
«30 октября. Опять приходила. Голос как скрип сучьев. Говорит, холодно ей. Просит, чтоб я… нет, не могу даже записать.»
Последняя запись была сделана неровными, дрожащими буквами:
«Старая Гликерия из Заболотья сказала, что сделать, чтоб дочка не звала…
Сшить куколку обережную, вшить ей вместо глаз ягоды черёмухи с того самого дерева, где нашла платок Варин, и там же закопать, и 9 дней приходить туда на закате и читать молитву об усопших до первых рассветных лучей, чтобы доченька упокоилась.
Но я не смогла, не смогла отпустить мою девочку… И оставила куклу себе, скрыв ото всех.
С тех пор Варя стала приходить в ужасном облике… Вместо глаз зияли кровоточащие глазницы.
Надо было послушать старую ведьму, но я не могу. Господи, я не могу…»
Мария перевернула страницу. Там, под кляксой, было нацарапано:
«Прости меня, доченька. Я испугалась. Я не хотела остаться одна.»
***
Ночью Марию разбудил стук.
Не в дверь.
В стену.
Как будто кто-то медленно скрёбся снаружи, проводя пальцами по брёвнам.
Девушка вжалась в подушку.
Стук повторился, ближе.
Потом — шёпот.
«Ма-ри-я…»
Голос был похож на бабкин, но в нём слышалось что-то чужое — хрип, шелест сухих листьев.
Она натянула одеяло на голову, но шёпот не прекращался:
Утром на подоконнике лежали две сморщенные, посеревшие ягоды и горсть земли.
***
— У бабушки была дочка? — выкрикнула Мария, врываясь в избу соседки.
Зинаида не удивилась. Будто ждала этого вопроса.
— Да, была.
— Она умерла?
— Пропала. В сорок пятом, — старуха разлила чай по гранёным стаканам, руки её не дрожали. — Пошла в лес да не вернулась. Через две недели нашли платок у Черёмухового оврага. Агафья тогда с ума чуть не сошла.
— А потом?
— А потом… — тётка Зина потянулась за самокруткой, — потом Агафья поехала к Гликерии в Заболотье. Та старая знахарка была, ещё до революции колдовала. Вернулась Агафья — и будто смирилась. Говорила: «Варя не придёт больше».
— Но она приходила?
Старуха затянулась, дым окутал её морщинистое лицо:
— Раз в год. В день, когда пропала. Стояла под окном и звала. А потом… перестала вроде, со слов Агафьи.
— Когда?
— Как раз после того, как Агафья к Гликерии съездила.
Мария похолодела.
Зинаида вдруг резко встала, подошла к окну.
— Сожги куклу. Пока не поздно.
— Я пробовала. Не горит.
Старуха повернулась. Глаза её были пусты:
— Тогда закопай под черёмухой, что во дворе стоит.
К вечеру Мария вышла во двор с лопатой.
Сухая старая черёмуха стояла у забора, её корни уходили в землю, как чёрные жилы. Первый удар лопаты — и земля вздрогнула.
Второй — земля поддалась.
Третий — лопата ударила во что-то мягкое.
Мария отбросила землю руками.
Из ямы пахнуло тленом.
Там, среди переплетённых корней, лежала горсть перегнивших ягод черёмухи, почти превратившихся в месиво.
Но теперь эта горсть шевелилась, будто что-то пульсировало внутри.
Девушка решила не медлить, взяла куклу в руку и спешно положила её в яму с ягодами .
Едва рука Марии опустилась в яму, корни сомкнулись, выхватив и утаскивая куклу вглубь.
С последним лучом солнца черёмуха зацвела.
Неестественно белоснежными цветами.
Это было невозможно — сухие ветви ещё вчера казались мёртвыми, а теперь густо осыпались белыми, восковыми цветами. Они пахли слишком сладко — как разлагающийся мёд.
Мария стояла на пороге, сжимая в руках лопату. Земля у корней дерева дышала — чернозём поднимался и опадал, будто под ним что-то шевелилось.
«Закопай её под черёмухой», — вспомнила она слова Зинаиды.
Но кукла ушла в землю сама.
***
Ночью Мария проснулась от того, что по её руке ползёт травинка.
Нет — не травинка.
Корень.
Тонкий, чёрный, скользкий. Он вылез из-под кровати, обвивая её запястье.
Она дёрнулась — корень лопнул, брызнув липким соком.
Пол шевелился.
Из щелей между досками выползали волокнистые побеги, тянущиеся к ней.
Мария вскрикнула, сорвалась с кровати — и тогда увидела:
Крышка в подпол была открыта.
Там, в темноте, что-то вздохнуло.
Девушка суматошно зажгла керосинку.
Затем она медленно и осторожно двинулась в подпол.
Ступеньки скрипели под ногами.
Лампа выхватывала из тьмы:
— глиняный горшок с высохшими травами;
— пучки волос, перевязанные нитками;
— и… землю.
Свежую.
Будто кто-то недавно копал.
Мария опустилась на колени, провела ладонью по чёрному земляному полу, а затем пальцами ковырнула .
И земля поддалась, обнажив край тряпицы.
Она дёрнула.
Из грунта показалась кукла.
Та самая.
Но теперь её холщёвая голова была разорвана на том месте, где должен быть рот — будто кто-то кричал внутри.
А вместо ягод в глазницах…
Были настоящие глаза.
Мутные, выцветшие, но человеческие.
— Мама…
Шёпот шёл из куклы.
Мария от неожиданности выронила куклу.
— Ты не она, но в тебе родная кровь… — продолжала шептать она.
Ручонки куклы медленно потянулись к Марии.
— Помоги мне освободиться.
Вдруг холщина на голове куклы облезла и обнажила её лицо.
Не скелет. Не тлен.
Живое.
Кожа — серая, как старая кора, волосы — спутанные корни, чёрный провал вместо рта, а глаза...
Глаза снова стали ягодами черёмухи — тёмными, влажными, пульсирующими.
«Маша...» — шевельнулись её чёрные рваные губы, но голос раздался со всех сторон — из стен, из-под пола, из самой Марии, будто корни уже проросли в её горло.
Мария стояла как вкопанная, оцепенев от ужаса. Но всё же пересилила себя и выдавила сдавленным голосом:
— Ты... Варя?
Голова куклы неестественно вывернулась.
— Я — та, чья душа не упокоена. Матушка не дала мне уйти спокойно, не дала освобождения. Помоги! Она не отпускает меня даже после смерти… Заверши обряд, а я сдержу её, чтобы не помешала снова. Ты знаешь, что нужно делать.
***
Мария поднялась из погреба на ватных ногах, держа в руках куклу Варю. А в голове звучали только её слова: «Помоги… Она не отпускает меня…»
Во дворе воздух был натянут, как струна. Черёмуха шевелилась, её снова высохшие ветви тянулись к избе, будто щупальца, рвущиеся к свету.
Мария бросилась к дереву, упала на колени и начала разрывать землю голыми руками.
Под корнями — гнилостное месиво. Ещё более жуткое, чем прежде.
Не колеблясь ни секунды, она положила куклу в чёрную жижу и засыпала землёй. Затем, не поднимаясь с колен, начала читать молитву об усопших. Голос дрожал, но слова лились — будто не она их произносила, а кто-то внутри шептал вместе с ней.
Ветви черёмухи взвились, затрещали, словно ломались изнутри, а затем… всё стихло.
Мария осталась сидеть у подножия дерева, читая молитву, пока небо багровело, пока не растаяла последняя звезда. Лишь на рассвете она замолчала, с трудом выпрямилась и поднялась с затёкших колен.
Мир вокруг был тих. Воздух казался чище, чем раньше, будто дождь прошёл, хотя его не было.
Но в груди жило чувство — если она не завершит начатое, всё начнётся снова.
И она осталась.
Восемь следующих ночей Мария отмаливала душу Вари, не пропуская ни заката, ни рассвета. И в последний, девятый день, когда небо только начинало розоветь, она ощутила, как с неё будто спадает что-то тяжёлое и незримое — как с тела снимают мокрую ткань.
И тогда она увидела её.
У дерева стояла девушка в белом платье. Светлая, прозрачная, как утренний туман. Лицо её было спокойным. Варя улыбнулась — тепло, по-настоящему — и, не сказав ни слова, растворилась в лучах восходящего солнца.
Дерево больше не шевелилось.
Тишина больше не была пугающей.
Всё закончилось.
Мария стояла у дороги, держа в руках сумку. За спиной — деревня, в которой всё изменилось. Впереди — путь домой.
Когда автобус появился из-за поворота, она не обернулась.
Ей больше нечего было бояться.
Автор: Екатерина Монеткина
Спасибо за прочтение!💜💜💜