Сегодня, следуя сложившейся у нас в последние годы традиции, выбрались-таки с другом в лес на старицу порыбачить.
В этом походе нас сопровождал мой довольно пожилой пес по кличке Шеги. Засидевшись на цепи, и увидев мои приготовления к рыбалке, он как это всегда бывало, резко взбодрился, забегал кругами, слезливо заскулил, присвистывая в расчете получить право на прогулку от растроганного его поведением хозяина. Расчет этот в целом оправдался и Шеги был отпущен.
В силу своего возраста он давно перестал причинять неудобства своими выходками, которые в прежние годы случались чуть ли не каждый раз, когда ему предоставлялась свобода. То нападет на кур, то в грядках следов наделает, а то и на людей с лаем набросится. Но все это в прошлом. Теперь Шеги после того, как его отпустят не носится как угорелый, сшибая всех с ног. Для полного проявления радости он теперь обходится лишь двумя-тремя небольшими кругами небыстрого бега, после чего степенно со знанием дела вышагивает рядом со мной, лишь изредка совершая короткие вояжи к своим друзьям – соседским собакам. А за пределами села четвероногий почти не отходит от меня, либо плетясь чуть позади, либо забегая слегка вперед и обнюхивая траву, кусты и другие попадающиеся на пути объекты. Примерно также все выглядело и в этот раз.
Жалобно посопев у воды и увидев, что наша лодка отчалила, пес прыгнул в реку и поплыл рядом с нами. Сносимый усилившимся от весенней воды течением, преодолев около половины пути, Шеги задышал тяжелее, а воздух, выпускаемый им через самые уголки рта, начал вспенивать воду, так как голова его то несколько погружалась, то снова приподнималась над поверхностью воды из-за небольших волн. К счастью, водный путь составлял не более 60-70 метров, которые мы быстро миновали и благополучно вышли на берег. Шеги молодцевато забегал по новой территории, ободренный только что принятой ледяной ванной.
Наш путь лежал вдоль берега вниз по течению. Мы пересекли поляну,теснимую мелколесьем к самой воде, дошли до зарослей ивняка и клена, погрузившись в которые, быстро исчезли. Пройдя метров сто зигзагами то приседая, то переваливаясь через лежащие на земле стволы, цепляясь одеждой за сучья и ветки, мы добрались до широкого ручья или же небольшой речушки. Из-за слабости половодий русло завалено деревьями, подточенными бобрами,сквозь которые не без труда, с журчанием и всплесками пробивает себе путь довольно скудная, но все же живая и бойкая струя чуть желтоватой лесной воды. Над ручьем там и тут, перекидываясь с одного берега на другой, нависают клены,зачастую скрывая его полностью от посторонних глаз. Этот угнетаемый буреломом ручей и есть старица.
Нам посчастливилось найти свободный участок земляного берега с обвалившейся бобровой хаткой, здесь мы и обосновались. Начали рыбачить. Позади нас плотные заросли и валежник. Слева и справа тоже густо переплетенная растительность. А впереди - высокий берег, на котором чуть поодаль поднимаются к небу зеленые копны сосновых игл, поддерживаемые коричнево-оранжевыми стволами. Мы словно в некой чаше, выстроенной самой природой. Тихо. Безветренно. Только гул пролетающего где-то самолета напоминает о цивилизации. А после того, как незваные гости (это я о нас) перестали шуметь, ломая сучья и громко разговаривая, весенний лес продолжил жить своей обычной жизнью. Постепенно, всё нарастая, пространство заполнилось птичьим многоголосием с обилием самых разных звуков. И свист, и чириканье, и щебетанье, и завывание и даже, пожалуй, что-то похожее на ругань можно услышать тут.
Но вот дело стало близится к ночи. Наступили сумерки. По команде невидимого коменданта лесного общежития все до единого звука в один миг прекратились,установилась внезапная, несколько таинственная и едва ли не пугающая тишина, сильно контрастирующая с оборвавшимся концертом. Но это продолжалось не долго. Один за другим стали проявлять себя те, кто предпочитает ночную смену. Суетливо заплавал от берега к берегу бобер. Его движения точные и быстрые. Он хорошо знает, что делает и явно вышел не на прогулку, а занят серьезными делами. Голова небольшим темным пятном стремительно перемещается по поверхности воды, оставляя расходящийся след. Вот он в трех метрах от нас подплыл к кусту, поднырнул под него и исчез под водой. Неподалеку слышна какая-то возня и небольшие всплески в прибрежных кустах. Это захлопотала ондатра. А вот над макушками сосен, обследуя свою территорию, пролетела хозяйка ночного неба – сова.
Сорвался с вышины резвый порыв ветра. Колыхнулись ветви и зашипели иголки на соснах, пропуская через себя воздушный поток. Порезвившись вверху, ветер спустился вниз, скользнул по макушкам кустов, зазвенел прошлогодним сухим бурьяном и помчался над старичным руслом, слегка играя рябью на воде и гремя сухими сережками нависших над ручьем кленов, после чего умчался в чащу, которая оказалась сильнее и поглотила его.
Здорово ощущать все это. Позади нас сплошная стена зарослей, которая в наступившей темноте кажется вовсе непроходимой. Через нее почти совсем не виден яркий свет освещающих село фонарей, которые лишь слегка поблескивают крошечными белыми иглами, иногда пронзающими мрак из-за колыхания деревьев.
Сумерки закончились, но темнее не стало, а как будто даже посветлело. На востоке из-за макушек сосен все выше и выше поднимается в небо нечто с неясными очертаниями. Это белесое пятно восходящей полной луны, увлекаемой бегущими на север тучами. В какой-то момент кажется, что у них это получилось, но следующий просвет показывает, что это лишь иллюзия. Ночное светило осталось верно своему пути и безмолвно взирает на всю эту суету с недостижимой высоты. Странным образом лунный свет расплылся по всем облакам на небе, опустился на деревья, разошелся по веткам, по траве, по земле. Стало светлее, мягче, и, кажется, даже теплее.Ощущение пространства и времени стали какими-то другими. Какие-то непостижимые уют и умиротворение, этого необычного ночного мира, растекшись по земле, казалось, смогли коснуться дальних уголков души.Забыты мирские заботы, пришли мысли о вечном:о том, что тысячи таких лун бывали до, не меньше будет и после тебя. А для общего хода вещей ты представляешь ничуть ни большую ценность, чем зарывшийся в ил червяк, или пытающийся его отыскать карась…
Но не слишком впечатленный всей этой лирикой Шеги возвращает из мечтаний, настойчиво тычась мордой в руку. Его волнует гораздо более практический вопрос – хочется почесаться.
Еще немного порыбачив, мы стали собираться домой. Боялись, что невозможно будет преодолеть чащу и бурелом, по которым мы прошли еще засветло. Но оказалось, что в лунном свете все прекрасно видно, и обратную дорогу мы прошли едва ли не быстрее.Скоро дошли до чернеющей под крутым берегом и неподвластной лунному свету реки. Спустили лодку, переплыли, причалив к высокому обрывистому склону, под которым темно и даже как-то мрачновато. Шеги, плывший за нами, достиг суши там же где и мы, только чуть попозже. Мы уже выбрались на берег, когда он подплыл и беспомощно заскользил передними лапами по мокрому маслянистому илу, оставшемуся на песке от немного сошедшей воды. Здесь глубоко, и у его задних лап тоже нет опоры. Пришлось немного помочь. Оказавшись на берегу, Шеги отряхнулся, так как это всегда делают собаки, и побежал наверх.
Вышли и мы. Пошли к дому. До него недалеко – метров двести пятьдесят. Время – около полуночи. Шеги проведал своих друзей и вскоре вернулся, памятуя, что после похода его обыкновенно ожидает угощение. Ну а мы заварили чая, попили на крыльце, поговорили немного о том о сём и разошлись по домам. Так прошел один из тех апрельских вечеров, которые и теперь еще случаются на берегах Суры.