Глава 1. Когда просыпаются корни
В деревне Сосновка не любили говорить о прошлом. Особенно о том, что касалось старого дома за болотом. Люди сторонились его, как сглаза: не смотрели в ту сторону, не вспоминали вслух, а если и говорили — шепотом, как о мертвецах, что не лежат спокойно.
Но однажды туда вернулась Ольга.
Она приехала на потрёпанной «Ниве», под завывание ветра и первый снег. Местные, завидев машину, прижались к окнам, как к иконе — с опаской и надеждой. Вышла она — высокая, с прямой спиной, в черной куртке, как в броне. Волосы — туго заплетённая коса, глаза — холоднее ноябрьской воды.
— Ведьма вернулась, — прошептала бабка Марья, перекрестившись.
— Это не она, — возразил сосед Колька, — это её внучка, та самая, что в город уехала… да как её… Оля.
Ольга действительно была внучкой Анны — той самой, что когда-то считалась здесь ведьмой. Кто-то к ней за зельями бегал, кто-то в страхе двери закрывал. Потом исчезла — ночью, при полной луне. С тех пор в доме никто не жил.
Теперь он снова открыл дверь. Скрипнула — так, будто за ней не годы, а стоны. Внутри пахло пылью, засохшими травами и чем-то… странным. Будто воздух здесь хранил чужие мысли.
Ольга бросила рюкзак, смахнула с зеркала пыль — и замерла.
В отражении, за её плечом, стоял мужчина. Лицо — не разглядеть, тень. Только глаза горели — неестественно.
Она обернулась — никого. Тишина.
— Дом помнит, — сказала она вслух. — Ну и правильно.
Из рюкзака она достала небольшой амулет — старинный, с треснувшим камнем. Амулет принадлежал Анне. Он дрожал в её ладони, словно знал — начинается что-то важное.
Она положила его на подоконник. За окном завывал ветер, и где-то в глубине леса, там, где болото, будто что-то застонало. Гулко. Глубоко. Нечеловечески.
Ночь спустилась быстро. Слишком быстро.
И когда часы пробили полночь, в печи, давно не топленной, вспыхнул огонь.
Сам.
Глава 2. Тимофей из печи
Ольга сидела за старым деревянным столом, на котором кто-то (возможно, её бабка) в своё время вырезал: «КТО СЪЕЛ МОЙ ПИРОГ — ТОТ КОЗЁЛ».
На дворе бушевала метель, а в печи, по-прежнему неразжённой рукой, весело потрескивал огонь.
Она смотрела на пламя и думала:
«Так… или я сошла с ума, или это наследственность».
Огонь вдруг вспыхнул выше, и из него — не то дым, не то тень — вынырнул кто-то. Высокий, худощавый, с рожками, хвостиком и очень самодовольной ухмылкой.
— Ну наконец-то, — протянул он, потягиваясь. — Я уж думал, век просижу в этой дурацкой печи.
Ольга, как человек современный, первым делом схватила половник. Не для защиты — просто под рукой был.
— Ты кто вообще такой?
— Я? — он сделал вид, будто поправляет невидимый галстук. — Тимофей. Демон малых бытовых неприятностей. Бабка твоя меня призвала лет тридцать назад. С тех пор, знаешь, немного пылью покрылся. У тебя, кстати, в печке пауки. Очень противные.
Он поёжился и огляделся.
— М-да, уютно тут… по-ведьмински.
— Ты хочешь сказать, что моя бабушка… держала в доме демона?
— Ну, не держала. Мы скорее… сотрудничали. Я, между прочим, великолепен в наведении порчи на курей и замораживании молока прямо в ведре. Очень тонкая работа!
Ольга прищурилась.
— Так это ты соседке Валентине козу испортил? Она до сих пор говорит, что та «глаза кощеевы видит и песни поёт во сне».
Тимофей гордо вскинул брови:
— Она первой начала. Воды не дала. В жару!
Ольга отставила половник, тяжело вздохнула и села обратно.
— Чудесно. У меня в доме демон. В наследство от бабушки. Может, ещё и проклятие идёт бонусом?
— Кстати, да! — радостно подхватил Тимофей. — Ты теперь ведьма. Полноценная. Права, обязанности, страховка от сглаза и бесплатный приворотный чайник.
— Чайник?
Он кивнул в сторону старого пузатого чайника, покрытого копотью.
— Заваришь в нём — и любой мужик на раз два. Только осторожно, а то у одной бабка села на лавку, попила — и влюбилась в табурет. Еле отучили.
Глава 3. Бабки, приворот и оперативка
Утро началось с вопля.
— О-о-о-о-о-о-льга-а-а-а! — протянуло что-то из-за забора.
Ольга выпала на крыльцо в свитере с совой и тапках, которые один был "направо", а другой — как бог положит.
У калитки стояла тетя Зина — женщина с лицом, как будто она всю жизнь жевала квашеную капусту и думала о мести. Рядом — ведро, а в нём...
— Это что? — подозрительно спросила Ольга.
— Это твоя бабка мне обещала зелье от геморроя. Теперь ты — за неё. Так что, будь добра.
— Зелье... от... чего?
— От геморроя! А то мне опять в районную больницу ехать, а там доктор молодой, руки холодные...
— Всё, поняла. Варево — будет. Но не прямо сейчас.
Тётя Зина важно кивнула и, оставив ведро, ушла как королева. Хотя тапок на ней был только один.
Тимофей выглянул из-под кровати. Буквально.
— Эта дама как из учебника по порче. Ты осторожней, Оля. Её коза, если чихнёт — полдеревни слепнет.
— Ты откуда знаешь?
— У неё хвост с червоточиной, я ж чувствую.
Ольга вздохнула, поставила ведро на стол, и внезапно оттуда донёсся тонкий голосок:
— Я не просила варить меня, верни в огород, живодёрка!
Она заглянула внутрь.
Свёкла. Живая. С глазами.
Маленькая, фиолетовая, обиженная на весь мир.
— Ну всё. Это уже перебор. — сказала Ольга.
— Это нормально, — сказал Тимофей. — В наследстве твоей бабки ещё есть говорящая метла, зелье от похмелья, которое вызывает временное воскрешение, и… стоп. Кто-то идёт.
Он фыркнул и скрылся в шкафу, прямо сквозь дверцу.
На пороге стоял участковый. Молодой, хмурый, в фуражке, с блокнотом. На бейдже: Саша.
— Доброе утро. Вы — Ольга… Анновна?
— Я. А вы — закон?
— Типа того. Слушайте, тут ночью что-то странное. Собаки воют, молоко сворачивается, и… говорят, у вас в печи демон. Это правда?
Ольга, не моргнув, кивнула:
— Ага. У тебя кофе есть?
Он моргнул. Потом ещё раз.
— У меня… нет. У вас… да?
— Нет, но есть говорящая свёкла. Хочешь?
Глава 4. Зелье любви и побочные эффекты
На плите медленно булькала кастрюля. Из её глубин доносились звуки, подозрительно напоминающие вздохи. Субстанция внутри была цвета тоски — не серого, не синего, а именно тоски. С краю торчал лавровый лист. Он ворчал.
— Ты уверена, что это любовное зелье, а не слабительное? — спросил Тимофей, сидя на полке, как гусар на привале, болтая ногами.
Ольга устало вздохнула, не отрывая взгляда от варева.
— Да. Ну… почти. Бабкина тетрадь написана вперемешку латиницей, кириллицей и, по-моему, куриными лапками. Я как смогла.
— Ты туда чеснок положила, Оля.
— Это для укрепления отношений. Или против вампиров. Пока не разобралась.
Кто-то постучал в дверь. Ольга вздрогнула, плеснув немного зелья на плиту — оно зашипело и моментально испарилось. Тимофей фыркнул.
— Входите, если не боитесь, — крикнула Ольга.
Дверь открылась, и в кухню вошла Зоя Петровна — живое воплощение сельской драмы. Юбка с петухами, резиновые сапоги, губы накрашены так, что видно было даже с кладбища. В глазах — решимость, способная сдвинуть трактора.
— Где моё зелье? — потребовала она. — У меня, между прочим, завхоз из школы стал в поле уходить, как только я приближаюсь. А мне его уже пора ловить!
Ольга сдержанно протянула баночку с мутно-розовой жидкостью, в которой что-то блестело. Над жидкостью вился пар с лёгким запахом клубничного компота и бури в личной жизни.
— Выпейте половину, — сказала Ольга. — А вторую плесните в чай завхозу. Но не переборщите. А то он вас до гроба любить будет. Буквально. До. Гроба.
Зоя Петровна засмеялась, как героиня мыльной оперы на пике злорадства, и хлопнула дверью на выходе.
Тимофей уставился на дверь, где ещё колыхалась штора:
— Она точно завхоза хочет? А не, скажем… главу сельсовета?
— Я уже ничему не удивляюсь, — ответила Ольга, потянувшись.
На следующее утро деревня проснулась от необычного зрелища.
Зоя Петровна носилась по улице, отгоняя от себя завхоза. Тот был босиком, в пижаме, с венком из полыни на голове и сияющим взором человека, познавшего истину.
— Ты моя картошечка! — кричал он. — Ты моя селёдочка! Без тебя я — ничто! Даже лейка не работает!
Он мчался за ней, спотыкаясь и хлопая тапками по асфальту, как лебедь любви, сошедший с ума.
Ольга смотрела на происходящее из окна, попивая кофе. В глазах её была усталость и лёгкое удовлетворение.
— Угу, — сказала она. — Вторая фаза зелья. Через час он начнёт петь романсы через мегафон.
Тимофей развалился на подоконнике, закинув хвост на спину:
— Да ты, оказывается, талант. Через пару зелий тебя даже Министерство здравоохранения бояться начнёт.
Ольга зевнула.
— Думаю, сварить зелье отвращения. Хотя… у нас в деревне оно, кажется, врождённое.
Глава 5. Удача — штука коварная
Утро началось с того, что Ольга обнаружила у себя на крыльце подкову. Стальную. Блестящую. И абсолютно новую.
— Это точно не наша, — сказала она, поднимая её. — У нас даже лошадей нет.
Тимофей зевнул и облизал лапу.
— Может, это приманка? Удача, как известно, любит наивных.
— Или ведьму решили задобрить. — Ольга постучала подковой о перила. — Зря старались. Я сегодня не принимаю подарки без инструкции по применению.
Она занесла подкову в дом, положила на стол и забыла. А зря.
В течение часа:
- Ворота сами собой смазались и начали скрипеть по-французски.
- Почтальон, обычно теряющий письма, принёс три: все адресованные, и ни одного счета.
- Из старого дивана, после сильного чиха Тимофея, выпал конверт с деньгами. Пожелтевший, но всё ещё действующий.
— Я тебе говорила, — заявила Ольга, разглядывая конверт. — Это какая-то подстава.
— Или подарок. Просто с характером, — философски отозвался Тимофей.
Тем временем, в доме Валентины — той самой ведьмы-ветерана, с которой Ольга иногда советовалась, а иногда спорила — чихнули цветы.
— Кто тронул удачу? — спросила Валентина, поднимая голову от карты Таро. — Без спроса, между прочим.
Она надела плащ, захватила веник — не для полётов, а для воспитательных целей — и направилась к Ольге.
— Ты вообще в курсе, что удача — это как кредитка? — возмущалась Валентина, уже стоя в кухне и сверкая глазами. — Потратил — возвращай с процентами. А если не вернёшь, она сама возьмёт. Со здоровьем, например. Или с репутацией.
Ольга виновато смотрела на подкову.
— Я её даже не звала.
— Ага. Сама пришла. Её кто-то к тебе «пришпилил», чтобы проверить, справишься или нет. Типа экзамена.
— И кто это?
— Если узнаешь — передай, чтоб не лез в наш район. Тут ведьмы не школьницы.
В тот же вечер подкова исчезла. На её месте остался только запах озона и носок. Чужой. С вышивкой: «Лучшей колдунье».
— Что ж, — сказала Ольга, закручивая волосы в пучок. — Значит, зачёт сдан.
— Или только начался, — хмыкнул Тимофей, глядя в окно. — Вон, вон! Сельсовет пошёл навстречу Валентине. С букетом и трясущимися руками. А у неё, между прочим, веник.
— Ой… Надо попкорн.
Глава 6. Шабаш на двоих
Утро началось мирно: куры неслись, как будто их записали в спортшколу, корова мычала в тон чайнику, а Тимофей пытался завести дружбу с мухой.
— Она не слушается, — жаловался он, вяло тыкая лапой в воздух. — Я ей "ж-ж-ж", а она — "бззз" и в окно.
Ольга тем временем копалась в шкафу. Искала старую метлу. Не полётную — такую, чтобы паутину сбивать и пыльных духов разгонять.
— Сегодня шабаш, — напомнила она.
— Ну так зови гостей, — зевнул Тимофей. — Я салфетки сложу в треугольнички. Надо ж как-то выделиться среди демонов и фей.
— Это не тот шабаш. Частный. На двоих. С Валентиной. Посидим, обменяемся сплетнями, наведём порядок в тонких мирах.
— То есть, закуски не будет?
Ольга кивнула:
— Только чай с мятой и сарказм.
Валентина пришла вовремя. В тёплом платке, с ветром в глазах и лукошком. В лукошке — пирог, амулет и... бутылка тёмного настоя. На котором было написано «Не пить без уважительной причины».
— У меня есть уважительная причина, — сообщила она, проходя на кухню. — Я устала от сельской хроники: любовное зелье, бегущий завхоз, глава сельсовета с розами... Это что, ведьмовская мыльная опера?
Они сели. Зажгли свечу. Между ними — дым, чай, карты и тепло старой дружбы, которая иногда прерывалась проклятиями, но потом опять заживала.
— Помнишь, как мы в 97-м призвали духа, а он оказался ревизором? — хохотнула Валентина.
— Помню. До сих пор в налоговую боюсь заходить. Он там, говорят, дослужился.
— А у тебя как? Александр всё ещё жив?
— Угу. Хотя после моего борща он начал подозревать, что я ведьма.
— А он разве не знал?
— Думал, я просто оригинальная.
Шабаш был тихий, домашний. Без летучих мышей, но с юмором и искренностью. Они не устраивали обрядов. Просто вспоминали, каково это — быть собой. Без объяснений. Без оправданий.
В конце Валентина подняла чашку:
— За ведьм. За тех, кто варит зелья из чеснока и любви. За тех, кого боятся, а потом зовут спасать картошку от сглаза.
Ольга чокнулась своей чашкой:
— И за шабаши на двоих. Они — самые сильные.