Сентябрьский вечер дышал теплом, но уже пахло осенью — листья кружились в медленном танце, а ветер шептал что-то про надвигающиеся холода. Мы с сестрой Алисой, семилетней почемучкой с косичками-антеннами, возвращались из школы. Её рюкзак в форме единорога оттягивал мне руку, но я молчала: после уроков она заслужила хоть каплю свободы.
— Давай на площадку? — её глаза, обычно серьёзные, как у философа, вдруг засияли. — Там же новый лабиринт поставили!
Я кивнула, и мы свернули к ярко-жёлтой горке, торчащей из серых многоэтажек, как кусок солнца. Алиса скинула рюкзак на лавочку, будто сбросила оковы, и уже рванула к качелям, но вдруг замерла.
— Смотри-и-и! — её пальчик указал на дорожку, где к нам приближалась бабушка в сиреневом плаще. На руках у неё трепыхался комочек розового плюша — собачка размером с кружку, с бантиком на ухе.
— Ой, какааая милааая, маааленькая, прелестная собачка! — Алиса захлопала в ладоши, её голос дрожал от восторга. Она шагнула вперёд, протягивая руки…
И тут «милая прелесть» взорвалась.
Собачка взвизгнула, как будто её прищемили дверью, и начала лаять так, что эхо прокатилось по всей площадке. Она рвалась с рук, оскалив зубы-иголки, рыча, словно оборотень из мультика. Бабушка что-то причитала, пытаясь её успокоить, но пёсик уже превратился в розовый ураган зла.
Алиса застыла. Её лицо — маска комического ужаса — медленно сменилось недоумением. Потом она повернулась ко мне, будто ничего не произошло, и сказала с философским спокойствием:
— Какая милая собачка… но какая гнилая внутри.
Я фыркнула, но в душе аплодировала. Моя маленькая наблюдательница только что усвоила важнейший урок: мир полон «розовых комбинезонов», под которыми скрывается совсем не сахарная вата.