Девяностые годы XX века — время, когда всё новое принималось с восторгом лишь потому, что оно было не похоже на надоевшее старое. Это десятилетие стало эпохой перемен, где каждая свежая идея, каждый новый продукт или тренд воспринимались как глоток воздуха после долгих лет однообразия. Тогда люди жаждали перемен и стремились к чему-то неизведанному, часто не задумываясь о последствиях.
Девяностые — время контрастов, где яркий блеск соседствовал с глубокой нищетой. Братки и рэкет, громкие компроматы и гуманитарная помощь, элитные проститутки и трагически погибшие королевы красоты, мистические колдуны на экранах телевизоров и жуткие преступления Чикатило, первые коммерсанты и спорный "сухой закон" — кажется, в эти годы мы пережили всё, что только можно было придумать. А сегодня волны ностальгии накатывают всё сильнее, заставляя нас снова погружаться в те времена. Вот брызги воспоминаний — ловите их.
Девяностые годы минувшего XX века стали эпохой, где всё новое встречалось с восторгом лишь потому, что оно не было надоевшим старым. Это было время перемен, когда даже самые простые вещи казались революционными. Мы не могли представить, насколько стремительно изменится наша жизнь всего за два десятилетия.
Вспомните: у нас не было мобильных телефонов. Вместо них были громоздкие стационарные аппараты с крутящимися дисками, а чтобы позвонить в другой город, нужно было заказывать разговор через оператора. Вместо современных компьютеров, ноутбуков и планшетов существовали огромные ЭВМ, которые можно было встретить разве что на заводах или в специализированных учреждениях. Фотографии делали на полароид — тот самый фотоаппарат, который выдавал снимок сразу после щелчка затвора. Но карточку нужно было бережно спрятать в темное место, дожидаясь, пока она проявится. Эти маленькие памятные прямоугольники сохранились почти у всех. Они пожелтели, выцвели, но вглядываться в них так приятно — там запечатлены искренние улыбки без фотошопа и фильтров. Мы были настоящими. А потом словно дружно встали в очередь на обновление — на этот самый "апгрейд мозжечка", который изменил наше восприятие мира.
Как росло правосознание: эпоха перемен и противоречий
Независимость России была провозглашена 12 июня 1990 года на I съезде народных депутатов РСФСР. С этого момента началась борьба за суверенитет, в которой столкнулись два центра власти: союзные структуры под руководством Михаила Горбачева, избранного президентом СССР 15 марта 1990 года, и российские органы власти во главе с Борисом Ельциным, который стал первым всенародно избранным президентом России 12 июня 1991 года.
Кульминацией этой борьбы стали события августа 1991-го — известный путч ГКЧП, попытка государственного переворота, которая, напротив, лишь ускорила крах Советского Союза. Осенью того же года независимость Российской Федерации стала реальностью. Страна словно опьянела от свободы: все запреты пали, начались одновременно и сексуальная, и интеллектуальная революции.
Интересно, что заглядывая в прошлое девяностых, можно заметить параллели с современной ситуацией в Украине и даже истоки событий Майдана. Несмотря на общность интересов и задач, уже с 1993 года в отношениях между Россией и другими странами постсоветского пространства начали возникать трения. Одним из ключевых вопросов стал раздел имущественной базы Советской Армии.
Попытки создать единое войско СНГ потерпели неудачу. Особенно острым стал спор о разделе Черноморского флота между Россией и Украиной. Договорённости удалось достичь только в 1997 году, причём Россия вынуждена была пойти на значительные уступки.
Ещё одной точкой напряжённости стало ядерное оружие, размещённое на территории Украины. Киев долгое время затягивал процесс передачи ядерного потенциала, и только в 1994 году был заключён трехсторонний договор между США, Украиной и Россией о полном разоружении.
Холодная война официально завершилась в 1992 году, когда США и Россия обязались больше не рассматривать друг друга как противников. Однако этот период дружбы оказался недолгим. Российское правительство активно выступало против вступления Польши, Чехии и других восточноевропейских государств в НАТО. Разногласия достигли пика после ввода вооружённых сил НАТО на территорию Сербии.
Эпоха пробуждения: журналистика, культура и быт
Девяностые подарили нам (пусть и ненадолго) настоящую журналистику. Вместо советского "ящика", где новости ассоциировались либо с балетом, либо с трагическими событиями, такими как путч или кончина вождя, на экранах появились "неотутюженные" репортажи. Этот период стал временем короткого, но яркого "золотого века" для таких фигур, как Влад Листьев. К сожалению, его трагическая гибель в 1995 году обозначила конец этой эры.
Мы жили в мире, где реклама "ТВ-Парка" вызывала смех, а попасть в МГИМО казалось вершиной мечтаний, особенно если собрать все ордена в программе "Умницы и умники". Мы мечтали рассказать стишок Леониду Якубовичу за видеомагнитофон, прятали под партами журнал "Спид-Инфо", а на стены вешали плакаты группы "На-На". На экраны пришли "тётя Ася", заботливая "Тефаль" и культовый киндер-сюрприз, ставший подарком на все времена.
Моё поколение — дети девяностых. Мы повзрослели, но до сих пор не перестаём мечтать о целом лотке шоколадных яиц или домике для Барби. По воскресеньям мы погружались в мир американской мультипликации: "Русалочка", Скрудж МакДак, а также незабвенные Чип и Дейл, которые всегда спешили на помощь.
Наши родители, в свою очередь, увлекались совсем другими "мультфильмами". Они прятали видеокассеты с надписью "дас ист фантастиш", хотя делали это крайне неуклюже. В каждой компании обязательно находился тот, кто приносил безымянную кассету. Звук сводили на минимум, а глаза жадно вглядывались в экран, изучая тактику и стратегию взрослой жизни.
Экономика тех лет превратилась в дикую смесь первобытного обмена и хитроумных схем. Когда деньги практически исчезли из оборота, страна погрузилась в бартерную экономику. Учителям вместо зарплаты выдавали коробки масла, а рабочим автомобильных заводов торжественно вручали макароны. Иногда цепочки взаимообменов были настолько сложными, что в них участвовало до десятка человек. И знаете что? Нам есть чем гордиться за наших родителей — они умели считать и планировать как никто другой.
Дети тоже нашли свои способы обмена: кассеты с фильмами, жвачки, вкладыши и картриджи к "Денди" — всё имело свои "курсы". Московская межбанковская валютная биржа могла бы позавидовать такой системе. У нас не было электронных денег, банкоматов, и мало кто мог представить, что в будущем появятся евро. Но однажды утром все в стране внезапно стали миллионерами.
Дневник отчаяния: история одной семьи в девяностые
Сегодня Ольга Иванчук — успешная женщина. У неё есть просторная трёхкомнатная квартира в центре города, автомобиль «Форд» в гараже, уютный частный дом под Курском. Её дети добились значительных успехов: дочь работает педиатром, а сын занимается бизнесом. Сама Ольга теперь регулярно путешествует, и уже через неделю она отправится в Испанию — в третий раз за последние годы. Но в девяностые всё было совсем иначе. Тогда Ольга работала медсестрой в областной больнице и едва сводила концы с концами. Чтобы как-то справляться с трудностями, она начала вести дневник. Вот его фрагменты — живое свидетельство тех сложных времён.
13 января 1992 года
Со 2 января все цены отпущены, свободные. С продуктами плохо. Молоко, хлеб и крупы подорожали. Хлеб стоит теперь от 1 рубля 80 копеек до 3 рублей 60 копеек, литр молока — 1 рубль 50 копеек, сметана — 68 рублей за килограмм. Никто не берёт. Зарплату не повысили. Сахара и жиров нет уже два месяца. Сын и дочка закончили полугодие на «4» и «5». Мы работаем.
11 июня 1993 года
Новости такие: дети успешно закончили учебный год. Муж работает на заводе, его зарплата — 16 тысяч рублей, у меня — 6 тысяч. В магазине цены растут: хлеб — 24 рубля за буханку, сахар — 430 рублей за килограмм, колбаса — 1450 рублей за килограмм, копчёная — 1950 рублей, масло сливочное — 1450 рублей. Что дальше?
20 января 1994 года
До сих пор мужу не дали зарплату за декабрь, мне не выплатили аванс. В ноябре у него было 80 тысяч, у меня — 130, а теперь мы уже заняли 50 тысяч. Хорошо, что есть картошка и другие овощи с огорода, ими и живём. Хлеб — 280–300 рублей за буханку, масло — 3500 рублей, колбаса — от 3200 до 4800 и выше, сахар — 700 рублей за килограмм. Дети учатся хорошо, мы работаем. Зима мягкая, мало снега, температура — 5–8 градусов. Заводы по России закрываются.
6 февраля 1995 года
Муж устроился на работу в другой город, так как на нашем заводе пять месяцев не платили зарплату. Живём впроголодь на одну мою зарплату. Хлеб — 1 тысяча рублей за буханку, сахар — 2850 рублей за килограмм, масло — 23–24 тысячи рублей, литр молока — 700 рублей.
6 ноября 1996 года
Денег нет. Ни мне, ни мужу зарплату не дают. Ему — пять месяцев, мне — три. Дети поступили в техникум, но там стипендию тоже ещё не выплатили. На бумаге у мужа зарплата — 1 миллион 500 тысяч рублей, у меня — 460 тысяч рублей. Но это только цифры, реальных денег нет.
Этот дневник — личная история выживания в эпоху перемен. За скупыми записями скрывается повседневная борьба за жизнь, когда каждая копейка была на счету, а будущее казалось туманным и неопределённым. Сегодня Ольга Иванчук смотрит на эти страницы с гордостью: она смогла преодолеть трудности и построить новую жизнь для своей семьи. Но те годы остались в её памяти как время настоящего испытания.
Улицы разбитых фонарей: портрет эпохи
Те, кто закончили школы и вузы в девяностые, пожалуй, испытали на себе всю тяжесть тех лет больше других. Дискотеки, которые начинались как беззаботные вечеринки, нередко превращались в кровавые разборки. Родители, растерянные и подавленные переменами, не могли служить примером для своих детей. А соблазны, которых становилось всё больше, казались единственным способом выжить. Тогда мало кто мог предположить, что через десять лет пена сойдёт, а горькие ошибки останутся на всю жизнь.
Это было время не социальных лифтов, а скорее социальных телепортаций. Сегодня ты бандит, завтра — банкир, послезавтра — депутат или жертва криминального мира. Истории тех лет полны не только драматизма, но и странного юмора, который появлялся задним числом.
Корреспондент местного телеканала Андрей вспоминает, как сам пытался построить свой бизнес в девяностые.
— Первым делом я купил пистолет, — рассказывает он. — Потому что если пистолет не оттягивает задний карман джинсов, никто с тобой даже разговаривать не будет. Ты просто недостаточно серьёзный. Я никого не убивал, но пару раз доставал его, чтобы помахать перед носом у непонятливого собеседника. Когда дела пошли в гору, я купил джип. Тогда мне казалось, что через десяток лет я смогу купить себе остров. Но, как это часто бывало, я потерял последнее. Деньги легко приходили, легко уходили. Мы загружали машину водкой марки «Парламент» и отправлялись в деревню на неделю. Ну кто так ведёт бизнес? Конечно, я прогорел. Но знаете что? Я не жалею. Нет, совсем! — улыбается Андрей. — Я ведь чувствовал себя почти президентом. Пьяный покупал всю электричку и ехал к родителям в деревню, обнимая ошалевшего машиниста.
Сегодня Андрей относится к своим воспоминаниям с лёгкой иронией. Он считает, что современные жалобы на застой в экономике и партию власти звучат нелепо.
— Сейчас никто уже не приходит к коммерсантам с вежливой фразой: «Здравствуйте! Вы не могли бы уделить нам внимание?» — говорит он. — Вежливо так. А значило это одно: заплати дань в общак. Самое страшное, что сейчас может грозить предпринимателю, — это несколько лет условно за экономическое преступление. А тогда? Тогда люди исчезали.
Алексей Игоревич, напротив, вспоминает те годы с горечью. В девяностые он был лейтенантом милиции, затем перешёл в частную охрану, а сегодня работает охранником в одном из крупнейших храмов страны. Верующий человек, он до сих пор едва сдерживается от крепкого словца, когда речь заходит о начале его карьеры.
— У меня постоянно возникает вопрос: почему люди не понимают, откуда взялась коррупция в милиции? Они что, на другой планете жили в то время? — размышляет Алексей Игоревич. — Я пришёл в органы в середине девяностых, будучи зелёным лейтенантом, и окунулся в такое криминальное болото тех дней, что все мои идеалы были разбиты вдребезги. Рабочий день длился по 12–16 часов. Таскаешь пьяное отребье, крушащее ларьки, вежливо приглашаешь наглых братков на допрос. Гнев начальства вечный, а зарплата постоянством не отличалась. Задержки доходили до трёх-девяти месяцев. Как жить? Многие понимали быстрее, чем я. А когда у меня появилась семья и родилась дочь, я осознал: или я беру «на лапу», или мне пора валить из органов. Я ушёл, но другие остались!
Он замолкает, собираясь с мыслями.
— Я их всех знал. Мы вместе начинали служить порядку. Сначала ребятам было тяжело, стыд заливали водкой. А потом втянулись. Сначала намекали, потом требовали. Они стали примером для новых лейтенантов. Иногда я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я остался. Наверное, сидел бы сейчас при чинах и погонах, как большинство тех, бывших стыдливых…
Алексей Игоревич крестится, словно отгоняя наваждение.
Девяностые — это время разбитых фонарей, где каждый искал свой путь среди хаоса и неопределённости. Кто-то нашёл своё место, кто-то потерял всё. Но эти истории остаются живым напоминанием о том, как важно учиться на прошлых ошибках.
Улица Роз: история Лены
Сегодня Елена успешна. Она работает в туристическом бизнесе, получает достойную зарплату и регулярно путешествует. Замуж так и не вышла — говорит, что не может переносить мужчину 24 часа в сутки. Те, кто не знает её прошлое, часто недоумевают, почему эта яркая, уверенная женщина до сих пор одна. Но Лена не скрывает правду: она завязавшая проститутка. История её жизни — это история выживания в эпоху, когда жизнь ничего не стоила.
Когда мы встречаемся, Лена встречает меня улыбкой. Никакой тени обиды или оскорблённой Сонечки из «Преступления и наказания» — она явно не из тех, кто жалеет себя. Лена отлично знает, кто она, и ценит себя такой, какая есть.
— К нам зашла мама моего одноклассника, она торговала на рынке, — рассказывает она, наливая мне кофе. — Увидела, какие мы с братом зелёные от недоедания, и предложила мне податься в путаны. У неё был знакомый, который «продавал» девочек. Я согласилась.
Она замечает моё удивление и продолжает:
— Что ты глаза округляешь? Я помню гнилую ветчину, которую нам удалось достать. Её варили, обжаривали и ели с перловкой. Перловку нужно было размочить в воде, долго варить, потом обжаривать на сковороде. Это была роскошь. А ещё я помню свою подругу. Бандиты поймали её на улице, затащили в машину, насиловали вдвоём. Потом пришёл их бригадир, забрал её, отвёз куда-то и насиловал уже один. У неё забрали паспорт и сказали: «Напишешь заявление — убьём». А мне за это ещё и деньги платили.
Её голос остаётся спокойным, но в глазах мелькает тень боли.
— Самое радостное было, когда из сауны с братками возвращалась живой, — продолжает она. — Проституток, да и обычных девушек с приятной внешностью убивали с такой лёгкостью, с такой наглостью… Как мух. Жизнь ничего не стоила.
Лена замолкает, собираясь с мыслями.
— Хороших воспоминаний у меня о том времени нет вообще, — добавляет она. — Многие мои одноклассники либо были убиты бандитами, либо сами стали бандитами и погибли в перестрелках. Мы жили в атмосфере всеобщего страха.
Тем не менее, Лена смогла вырваться из этого круга. Сегодня она строит новую жизнь, где прошлое остаётся лишь частью её истории. Она не ищет оправданий и не просит жалости — просто живёт дальше, цепляясь за свет даже в самые тёмные моменты.
Добраться бы дотемна
Когда мы появились на свет, наши герои уже ушли. Нам достались только затёртые кассеты с хриплым голосом, выцветшие плакаты и неутолимая жажда перемен.
Пока родители таскали клетчатые сумки, осваивая новые запреты якобы свободной страны под аккомпанемент гимна, мы пробовали на вкус разогретый портвейн и гордо задирали подбородки. Мы захлёбывались строчками Цоя, кланялись портретам Че Гевары и мечтали о революции. Но в какой-то момент всё изменилось. Мы словно провалились в сытный бульон довольства, где идеалы растворились без следа.
Расплелись феньки на запястьях, развязались узлы противоречий. Раньше мы одинаково легко могли резать джинсы и запястья, а теперь лишь затачиваем карандаши, подсчитываем доходы и научились правильно вставлять кляп в собственные рты. Мы заискиваем перед фамилиями и чинами, накапливаем жирок самодовольства и медленно погружаемся в интернет-отупение. Это не взрослая жизнь — это предательство.
Слишком пафосно звучит: «Мы предали Перемены». С большой буквы. Нет, мы просто продали свои шкуры за «адекватные запросам» зарплаты, за майки с глупыми надписями, за билеты на концерты, стоимость которых пугает количеством нулей, за друзей из партийных организаций.
Мы поверили заповедям последнего героя, но не идём на свет звезды по имени Солнце. Вместо этого мы жаримся на сковороде массового потребления. Да и сама эта сковорода, если разобраться, была куплена на распродаже.