Грохот посуды разбудил Викторию задолго до рассвета. Она приподнялась на локте и прислушалась. Из кухни доносилось недовольное ворчание свекрови:
— Ишь ты, разлеглись... Уже десятый час, а они всё дрыхнут. Молодые, здоровые, а толку ноль.
Вика тихо вздохнула и снова опустилась на подушку. Рядом, уткнувшись в одеяло, посапывал её муж Артём. То ли он не слышал, то ли делал вид, что не слышит маминых упрёков.
На тумбочке тикали старые советские часы с облупившимися стрелками под «золото». Виктория тихо позвала:
— Артём... Вставай. Твоя мама опять недовольна.
— М-м?.. — промычал он в ответ и укрылся одеялом с головой.
Она скривилась. Всё как всегда: он уходит в себя, лишь бы не вмешиваться — ни слова, ни поддержки. Пусть жена сама разбирается.
В это время на кухне что-то грохнуло, и голос Лидии Сергеевны зазвенел ещё резче:
— Коль, хоть бы слово сказал! Твой сын с ума сходит, а невестка, белоручка, и пальцем не пошевелит! Всё я, всё я... А ты шуршишь газетой, как будто тебя здесь нет!
— Лид, ну что ты опять начинаешь с утра? — проворчал Николай Петрович из-за газеты. — Люди вообще-то спят...
— Спят! — воскликнула она с такой обидой, будто её лично предали. — А кто, по-твоему, работать будет? Кто порядок в доме наведёт? Я, что ли? Старая, больная, на всех горбачусь...
Виктория села, натянула халат и решительно встала. Сколько можно терпеть эти утренние концерты? Собрав волосы в хвост и наскоро умывшись, она пошла на кухню.
Лидия Сергеевна стояла у плиты и с показным усердием стучала сковородками. Николай Петрович спрятался за газетой — старая проверенная тактика отца семейства: если не видно лица, значит, он сам вне конфликта.
— Доброе утро, — как можно приветливее сказала Виктория.
— А! Соизволила! Её величество проснулась... — дёрнула плечом и даже не повернулась:
— Вообще то ещё нет и десяти, — устало ответила Виктория, начав накрывать на стол. — И сегодня воскресенье.
— Угу, воскресенье... — с сарказмом фыркнула Лидия Сергеевна. — У тебя, может, и воскресенье. А я каждый день как на поле — с утра на ногах, готовлю на всех, убираюсь. Кто обо мне подумает, а?
В этот момент на кухню вошёл Артём — зевнул, подошёл к матери, чмокнул её в щёку:
— Привет, мам. Что на завтрак?
— Что приготовила, то и ешь, — отрезала она, но тут же смягчилась. — Котлетки вчерашние разогрела, картошечку пожарила. Садись, сынок.
Виктория поджала губы. Стоило Артёму появиться — и вот уже голос свекрови другой, и интонации ласковые, и завтрак вдруг стал в радость. Как будто не она ещё минуту назад обвиняла всех в лени и бездействии...
После завтрака Артём вдруг предложил:
— Может, съездим к бабушке? Мы давно у неё не были.
У Виктории отлегло от сердца. С Елизаветой Аркадьевной, бабушкой Артёма у неё были хорошие, и тёплые отношения.
Она частенько приезжала помогать бабушке Артёма, даже без мужа. Чего кстати нельзя было сказать об Артёме, который баловал свою бабушку визитами только тогда, когда ему было что то нужно. Как кстати и свекрови.
Елизавета Аркадьевна жила в часе езды от города, в большом бревенчатом доме с садом. Там всегда было светло, спокойно, по-домашнему уютно. Не то что в душной городской квартире под постоянным присмотром Лидии Сергеевны.
— Конечно, съездим, — с энтузиазмом отозвалась Вика. — Я испеку пирог, возьмём его с собой.
Свекровь тут же поджала губы:
— Опять поедете к бабке. Больше вам делать нечего. А кто будет убираться дома, интересно? Я, как всегда?
— Мам, ну ты чего? — поморщился Артём.
— Мы ненадолго, туда-обратно. У бабушки большой сад, ей нужна помощь — согласилась Вика.
— А мне, значит, не нужна? — всплеснула руками Лидия Сергеевна. — Получается, я здесь чужая. Ну и езжайте. Бросайте меня. Я уж как-нибудь одна справлюсь... Не привыкать.
Виктория молча собирала продукты для пирога, не обращая внимания на театральные жесты и упрёки.
За год совместной жизни она уже наизусть выучила весь арсенал Лидии Сергеевны — показные обиды, язвительные подколки, манипуляции через чувство вины. Всё это уже не действовало, но по-прежнему раздражало.
Елизавета Аркадьевна встретила их прямо на крыльце — маленькая, сухонькая, с ясными глазами и крепкими руками. Несмотря на свои восемьдесят лет, она была бодрее многих молодых.
— Викуся! Артёмушка! — просияла она, обнимая их обоих. — Я как чувствовала! Вот, с утра помыла окна, пол натёрла. Проходите, мои хорошие!
В доме пахло свежестью, мятой и чем-то родным. На столе уже дымился самовар, в вазочке горкой лежали румяные баранки.
— Садитесь, сейчас будем чай пить, — хлопотала бабушка. — Викуся, ты похудела. Опять свекровь изводит?
— Да ну что вы, — смутилась Вика. — Всё хорошо.
— Ой, знаю я это «всё хорошо»... — проворчала Елизавета Аркадьевна, пристально глядя на неё. — Сколько лет с ней мучилась. Даже сына под каблук загнала. К сожалению, безответный он у тебя.
— Бабушка... — предостерегающе протянул Артём.
— А что? — бабушка не сдавалась. — Я говорю правду. Вам давно пора жить отдельно, а не под её диктовку.
— А где квартиру взять? — вздохнула Вика, опуская взгляд.
Бабушка вдруг закашлялась — глухо, с надсадом.
Вика встревоженно подалась вперёд:
— Бабушка, вы заболели?
— Пустяки, — отмахнулась она, вытирая глаза платочком. — Немного простыла. Косила сено, вот и продуло.
Но Виктория всё равно не отводила глаз. Её не покидало странное предчувствие — будто за этим кашлем и лёгким ознобом скрывалось что-то большее.
Но кашель не прошёл. С каждым их приездом Елизавета Аркадьевна выглядела всё бледнее, говорила всё тише. А потом и вовсе слегла. И больше не встала.
После похорон дождь лил как из ведра. Виктория стояла и смотрела, как потоки воды размывают свежий могильный холмик. Рядом всхлипывала Лидия Сергеевна — громко, надрывно, демонстративно.
— Мамочка моя... На кого же ты нас оставила... — причитала она, промокая сухие глаза платочком.
Виктория поморщилась. Фальшь в голосе свекрови резала слух. За всё время их совместной жизни Елизавета Аркадьевна появлялась у них пару раз в год — на Новый год и на Пасху.
— Надо бы прибраться в доме, — деловито продолжала Лидия Сергеевна, мгновенно переключившись с плача на практические вопросы. — Разобрать документы, вещи...
— Артёмушка, сынок, съездим завтра.
Виктория напряглась. В голосе свекрови прорезались знакомые властные нотки.
— Конечно, мам, — привычно ответил Артём. — Вик, ты с нами?
— Зачем ей с нами? — тут же вскинулась Лидия Сергеевна. — Мы сами справимся. Всё-таки семейное дело.
Семейное... — горько усмехнулась про себя Виктория. Как удобно, что свекровь решает, когда ты часть семьи, а когда — чужая.
— Я поеду, — твёрдо сказала она вслух. — Бабушка была мне родной.
На следующее утро они втроём приехали в опустевший дом. Лидия Сергеевна не теряла времени: сразу же принялась выдвигать ящики комода, перебирать бумаги в старом секретере.
— Где-то должны быть документы на дом... — бормотала она себе под нос. — Надо всё проверить... Может, найдутся ещё какие-нибудь важные бумаги...
— Мам, может, не сейчас? — поморщился Артём. — Ещё не прошло девять дней.
— А ты как думал? — огрызнулась Лидия Сергеевна. — Дом-то не должен остаться бесхозным. Наследство нужно оформлять.
Виктория молча протирала пыль с фотографии на стене. На одной из них улыбалась молодая Елизавета Аркадьевна — красивая, статная, с озорным блеском в глазах.
Вдруг с кухни донёсся пронзительный крик. Виктория вздрогнула и уронила тряпку. Они с Артёмом бросились на звук.
Лидия Сергеевна стояла, пошатываясь, сжимая в дрожащих руках какую-то бумагу. Лицо её покрылось красными пятнами.
— Что это? — выдохнула она. — Что это такое?!
— Мам, ты чего? — тревожно шагнул к ней Артём.
— Вот! — Лидия Сергеевна потрясла листком. — Договор дарения! Она подарила дом! Незадолго до своего ухода! — свекровь ткнула скрюченным пальцем в Викторию. — Этой выскочке!
В кухне повисла мёртвая тишина. Виктория молча смотрела на свекровь, сжимавшую в дрожащих пальцах тот самый договор дарения.
Тот самый, который они с бабушкой подписали месяц назад — спокойно, без лишних слов. Она вспомнила, что ей тогда сказала бабушка:
— Тебе он нужнее, а эти пусть поумерят свою жадность.
— Да как ты посмела?! — взвизгнула Лидия Сергеевна, испепеляя невестку взглядом. — Обманула старуху! Воровка!
— Это было бабушкино решение, — твёрдо ответила Виктория. — Она сама так захотела.
— Решение... — передразнила свекровь. — Небось строила глазки, лебезила перед старухой! Всё вокруг хотела прибрать к рукам!
— Хватит! — вдруг рявкнул Артём. Обе женщины вздрогнули. Они никогда не слышали от него такого тона.
— Не смей оскорблять Вику. Бабушка сама решила, кому что оставить. Это было её право.
— Ах вот как?! — процедила Лидия Сергеевна. — Значит, заодно с ней. родную мать променял на эту...
— Всё, — оборвал её Артём. — Собирайся и уезжай. А мы с Викой останемся здесь.
— Что? Ты родную мать из дома выгоняешь?!
— Мы остаёмся жить, — твёрдо повторил он. — И я рад этому. Давно пора было начать жить отдельно.
Прошёл месяц. Виктория с любовью ухаживала за садом, который теперь принадлежал ей. Каждое утро, выходя в палисадник, она с благодарностью вспоминала мудрую старушку — словно чувствовала её присутствие в шелесте яблоневых листьев, в жужжании пчёл над клумбами, в тёплом запахе нагретых солнцем досок крыльца.
Лидия Сергеевна ни разу не появлялась у них. Только передавала через мужа язвительные «приветы» хитрой невестке. Артём хмурился, но молчал.
А дом... словно и правда хранил частичку души прежней хозяйки — тёплую, ласковую, оберегающую. Будто Елизавета Аркадьевна и после смерти продолжала заботиться о молодой семье, укрывая их от невзгод, даря покой и счастье в стенах, которые столько лет хранили её любовь.