На днях приобрел в антикварном магазине Серпухова, очень недорого, 5-ый том Собрания сочинений Н. С. Лескова. У меня есть советское издание Лескова, читанное и перечитанное, но я приобрел-таки томик, который читали еще до революции, читали в мирное время, десятки, возможно, людей. Есть что-то особенное в книгах читанных и перечитанных - ты как будто соприкасаешься душой с теми людьми, которые читали книгу прежде тебя. А ведь не всякий станет и читать-то Лескова. И пару дней читал с упованием.
Кстати, если бы мне удалось купить не пятый, а шестой том того же самого Собрания сочинений, то я приобрел бы с ним целое состояние, так как шестой том Лескова является одной из самых дорогих печатных книг в мире! Дело в том, что господствующая тогда церковь приговорила рукопись к сожжению, и приговор был немедленно приведен в исполнение. Строжайше было запрещено - под страхом бития кнутом, клеймления и ссылки в монастырскую тюрьму или по этапу - сохранить хотя бы одну копию книги. Однако нашелся смельчак который рискнул и спас из огня несколько только что отпечатанных книжек. Одна из них с особенным штемпелем автора "редкий экземпляр" хранится в его Доме-музее в городе Орле.
Но хотя копию книги спасти удалось, а вот самого автора, возлюбленного русского писателя, спасти не удалось: известие об аресте уже напечатанного тиража привело к инфаркту писателя прямо на лестнице типографии, и в скором времени он умер - избежав, впрочем, суда церковной инквизиции.
Что же такое написал Лесков, которого сегодня почитают чуть ли не главным писателем православия? Достаточно просмотреть содержание этого тома, чтобы понять что могло вызвать гнев церковной цензуры:
"Захудалый род", "Мелочи архиерейской жизни", "Архиерейские объезды", "Епархиальный суд", "Русское тайнобрачие", "Борьба за преобладание", "Райский змей", "Синодальные философы", "Бродяги духовного чина", "Сеничкин яд", "Приключения у Спаса в Наливках" (все можно найти сегодня на интернете - ведь рукописи, как известно, не горят).
Том составлен из сочинений на церковные темы, посвящённых высмеиванию (хотя и незлобному, с присущими Лескову любовью и деликатностью) пороков священнослужителей, начатой ещё в очерке "Поповская чехарда и приходская прихоть".
Те, кто читал, кто много, как я, читал Лескова, согласятся со мной, что многие, почти все сюжеты Лескова развиваются по примерно одному образцу: есть главный герой (герои), который является каким-нибудь сектантом, или чудаком - и при этом в общем - святым человеком, которого мало кто понимает, а многие и гонят, и в особенности церковники ("новые иудеи" и "ироды", как называют их гонимые). Но потом находится один какой-нибудь очень редкой души митрополит или кто-то в этом роде, который своим неслыханным исключением из окружающего мракобесия таки склоняет святого сектанта к примирению с насквозь прогнившей церковной системой.
Лесков знал о церковной жизни не понаслышке - он родился и вырос в семье, всеми корнями уходящими в священство. И всю свою жизнь Лесков провел в церковных кругах, среди людей, которых он и любил... и не мог ни понять, ни принять их духовной грубости, жестокости и нетерпимости. Лесков находил настоящих святых среди молокан, староверов, безпоповцев, хлыстов, лютеров, штундистов - и это отражается в его произведениях. А вот вывести портрет святого церковного администратора у Лескова так и не получилось - хотя он честно пробовал. Но все такие "герои" остаются в его произведениях очень условными, явно сочиненными - "с натуры" выписать официального святого Лескову так и не удалось, хотя он всю жизнь такого героя искал.
Честность привела писателя к конфликту с церковными властями, полномочия которых в ту пору простирались вплоть до права истязания, пыток, пожизненного заключения и смертной казни. И этот конфликт, который писатель старался погасить своими многочисленными (но не слишком искренними) комплиментами в адрес некоего "верховного духовенства" - не прекращался на протяжении всей его жизни. И, в общем, и положил его жизни ранний конец.
Впрочем, он был не одинок. Под запрет РПЦ попадали книги А. Н. Радищева, Г. Р. Державина, А. Д. Кантемира, А. С. Пушкина, В. Г. Белинского, Н. Гоголя, Л. Н. Толстого и множество других известных, а еще более - неизвестных (незаслуженно) сегодня имен.
В 1880-х годах Н. С. Лескова, кажется, понял, что отношение церкви к нему не изменится, и он начал говорить смелее. В 1883 году в письме Л. И. Веселитской о «Соборянах» он Своё кредо в отношении к церковным служителям выразил таким образом:
Теперь я не стал бы их писать, но я охотно написал бы «Записки расстриги»… Клятвы разрешать; ножи благословлять; отъём через силу освящать; браки разводить; детей закрепощать; выдавать тайны; держать языческий обычай пожирания тела и крови; прощать обиды, сделанные другому; оказывать протекции у Создателя или проклинать и делать ещё тысячи пошлостей и подлостей, фальсифицируя все заповеди и просьбы «повешенного на кресте праведника», — вот что я хотел бы показать людям… Но это небось называется «толстовство», а то, нимало не сходное с учением Христа, называется «православие»… Я не спорю, когда его называют этим именем, но оно не христианство.
Писатель горячо ратовал за восстановление «духа, который приличествует обществу, носящему Христово имя». Свою религиозно-нравственную позицию он заявлял прямо и недвусмысленно:
«я почитаю христианство как учение и знаю, что в нём спасение жизни, а всё остальное мне не нужно» (11, 340).
На отношении Лескова к церкви отчасти сказалось и влияние Льва Толстого, с которым он сблизился в конце 1880-х годов. Лесков не во всем был согласен с Толстым, но это не мешало ему ценить его: «Я всегда с ним в согласии и на земле нет никого, кто мне был бы дороже его. Меня никогда не смущает то, чего я с ним не могу разделять: мне дорого его общее, так сказать, господствующее настроение его души и страшное проникновение его ума», — писал Лесков о Толстом в одном из писем В. Г. Черткову.
О пастырском служении – “учить, вразумлять, отклонять от всякого <…> вздора и суеверий” – размышляет его герой сельский священник отец Илиодор в “Засухе”. Но с горечью он вынужден признать, что “наши православные пастыри, верно, больше… пастухи”: “Ещё бы, загнали попа в село без гроша, без книги, да проповедника из него <…> требовать”.
Возможно, самым смелым антицерковным произведением Лескова стала повесть «Полунощники». Автору пришлось преодолеть немалые трудности, прежде чем его работа увидела свет - хотя бы за рубежом. «Повесть свою буду держать в столе. Её, по нынешним временам, верно, никто и печатать не станет», — писал Н. С. Лесков Л. Н. Толстому 8 января 1891 года.
Скандал вызвал и очерк Н. С. Лескова «Поповская чехарда и приходская прихоть» (1883). Высмеиванию пороков священнослужителей был посвящён предполагавшийся цикл очерков и рассказов «Заметки неизвестного» (1884), но работа над ним была прекращена под угрозами преследования. За эти произведения Н. С. Лесков был уволен из Министерства народного просвещения и оказался в духовной изоляции: из боязни подвергнуться преследованиям его оставили многие друзья.
Мне многое в Лескове напоминает самого себя, даже его легендарная плодовитость: например, в течение десятилетия 1875 – 1885 годов едва ли не ежедневно, прямо как на ОС, появлялись рассказы, очерки, статьи, заметки Лескова, посвящённые различным аспектам религиозной жизни: идеям, практике, истории и современности. Многие из этих работ на сегодня потеряны.
Выводы ОС
"Все это было давно", скажете вы, друзья, "в те времена, когда сжигали и книги, и людей." Верно, наш святой государь еще в 1905 запретил церкви убивать людей и лишать их имущества и свободы - чего ему никогда не простили. Но книги сжигают до сих пор. К примеру, книги Павла Флоренского, Льва Толстого, Николая Рериха, Владимира Соловьева, о. Сергия Булгакова, о. Павла Флоренского были сожжены 14 мая 1995 года в Москве.
В феврале 1997 года, по информации А. Верховского, в посёлке Семхоз (Московская область) протоиерей Георгий Студенов, настоятель храма Архангела Михаила в Тропарёве, и о. Владимир Ригин, сотрудник аппарата Московской патриархии, сожгли 300 «Детских Библий», подаренных то ли баптистами, то ли адвентистами. У меня точно такая Библия есть.
Я помню, кстати, как к моему тогдашнему боссу, Михаилу Петровичу Кулакову приехал "высокий чиновник" из Москвы на Чайке и попросил у него несколько пачек таких детских Библий - типа для детей первых лиц государства. Михаил Петрович (я был свидетелем этого случая) Библии ему выдал, много, а сам позвонил в Кремль и узнал, что это мошенник. Его задержали, Библии все вернули. Но этого человека я могу понять. Он не собирался сжигать никого, ничего. А вот кто поймет тот извращенный ум жестокого фанатика, кто остановит тех, кто эти Библии сжигает? Тот, кто сжигает Библии - с удовольствием сжег бы и людей. Мне недавно один такой религиозный фанатик (кажется священник) написал, что он бы с удовольствием это сделал со мной - "так и сжег бы". А хрен ему.
А еще один мой знакомый сам сжег Библию, взрослую Библию - которую я ему подарил. Потому что так сказал ему его священник увидев, что Библия куплена не в его церковной лавке (в 10 раз дороже, чем у баптистов), без штампа и его "благословения". Вот примерно такие ситуации, к сожалению типичные во все времена, и описывает Лесков и добавляет обычно, своими словами: "А в основном, прекрасная маркиза - все хорошо, все хорошо..."
Когда Лесков понял, что современная ему церковь не поддается уже реанимации, он потихоньку начинает мечтать, писать о русском Царстве, в котором нет этого религиозного подавления всего святого, но есть гармонический синтез мирского и священного. Только в таком обществе, считал писатель, люди смогут по-настоящему духовно расцвести.
Писатель постоянно обращал свой взор к вере, Новому Завету: «Дондеже свет имате — Евангелие, в котором сокровен Христос, — веруйте во свет». Новый Завет, вечно пребывая новым, призывает человека любой исторической эпохи к обновлению, преображению. Любимыми новозаветними текстами Лескова, которые он знал наизусть, были:
«И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что (есть) воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим. 12:2).
«Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь всё новое» (2 Кор. 5:17).