Больно, очень больно смотреть как умирают дома. Стоит в застывшем крике с выколотыми глазами окон, через которые видно остатки счастливых лет, дней, минут человеческих судеб. Которых ты не знал, но чувствуешь. Ведь он простоял порядка семидесяти лет. И было здесь всё. Все чувства, что можно себе представить, прошли через него за это время. Сколько он родил детей, идей, мыслей, которые помогали ему стоять. Сколько из него ушло и больше не вернулось. А сколько было радости каждый Новый Год. Но сейчас проезжая мимо него, стоящего без окон так больно осознавать, что это конец былых надежд и праздников, утрат и радостей. Вот завтра придёт "похоронная команда" со своими ужасными инструментами и вывезут его в переработку. Чтобы дать материал для нового дома и освободить под него место. А рядом с ним стоит и смотрит точно такой же дом, и ждет своей участи. И знает, и понимает, и видит то, что будет с ним. И уже ничего с этим сделать не может.
А с другой стороны улицы стоят те, кто придет на смену ему и орут; "Посторонись, дедуля, идёт, шагает новый мир".
Мне было пять лет. когда я первый раз испытал подобные чувства. Когда наш барак, построенный пленными немцами, снесли, а мы получили новую квартиру. И мы с папой приехали обратно туда, где раньше стоял наш барак. А там уже стоял новый, кирпичный пятиэтажный дом. И так мне стало жалко наш барак. Ведь в нём я провёл первые свои пять лет, наверное, самые счастливые в моей жизни.
Вот там на дальнем плане стоит пятиэтажка. И она стоит на месте нашего барака. А это Коптевский рынок. Когда мне было три года, мы с мамой на нём орехами лесными торговали, собранные в Тимирязевском лесу. Мама закуталась платком,чтобы её соседи не узнали, а я под прилавком сидел. Мама стеснялась. Ведь ей тогда всего двадцать четыре было.
Да ладно, всё это было и жило, да быльём поросло. И про этот дом на Волоколамке кто- то вспомнит добрым словом. Но всё таки грустно.