Палец завис над зелёной кнопкой вызова. Глеб смотрел на экран, на фотографию, которую так и не удалил — Вера с васильками в волосах. Три года назад. Летний день. Последнее лето, когда они еще были вместе.
— Да позвони ты уже, — буркнул сам себе и нажал на вызов, прежде чем передумать.
Гудки растянулись, как дорога на север. Завтра снова уезжать. Три месяца на буровой, вдали от города, от дома, от жизни. Только работа, мужики с такими же потерянными глазами и ледяной ветер.
— Алло?
Её голос звучал иначе, чем в его воспоминаниях. Более надтреснуто. Или это связь барахлила?
— Это я, — сказал Глеб, вдруг растеряв заготовленные слова. — Как ты?
— Глеб? — она будто не поверила. — Ты что, пьяный?
— Трезвый я, — он привалился к стене в прихожей. — Завтра на вахту. Хотел... попрощаться, что ли.
В трубке повисла тишина, только шорох помех, словно снежная поземка.
— Два года не звонил, а тут вдруг прощаться решил?
Горечь в её голосе полоснула по нему. Заслужил. Всё заслужил.
— Крыльцо починил, — невпопад сказал он. — То, которое всё скрипело. Помнишь?
— Помню, — она вдруг всхлипнула, и что-то оборвалось внутри Глеба.
— Вера? Что случилось?
— Ничего, — слишком быстро ответила она. — Всё нормально.
Но Глеб уже знал этот тон. Когда они жили вместе, Вера так отвечала, если не хотела его беспокоить своими проблемами. Когда болела мама, когда сокращали на работе, когда...
— Не ври, — сказал он тихо.
Пауза затянулась, и он услышал, как она шмыгает носом.
— Ушла от него, — выдавила она наконец. — От Виктора. Вещи собрала и ушла.
Глеб сполз по стене на корточки, сжимая телефон до боли в пальцах. Виктор — её новый муж. Банковский служащий с лаковыми ботинками и чистыми руками. Полная противоположность ему — вечно пропадающему на севере бурильщику с въевшимся в кожу запахом солярки.
— Что произошло?
— Всё и ничего, — её голос звучал глухо, будто из колодца. — Просто... не справились. Он думал, что я буду примерной женой, сидеть дома, детей рожать. А я работу нашла. Ему не понравилось. Сказал, что либо увольняюсь, либо... В общем, выбрала третий вариант.
Глеб зажмурился. Вот оно что. Её переделать хотел. Как и он сам когда-то.
— И где ты сейчас?
— У Маринки, — она снова шмыгнула носом. — На диване. Но у неё мелкий всё время орёт, муж бурчит... Неделю уже так.
Его следующие слова вырвались сами, без участия мозга:
— Приезжай ко мне.
В трубке стало так тихо, что Глеб испугался — не оборвалась ли связь.
— Что?
— Приезжай, — повторил он, сам не веря, что это говорит. — Дом стоит пустой. Я на вахту завтра. Три месяца тебя не будет никто беспокоить.
— Глеб, ты... ты серьёзно сейчас?
Он потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Что он творит? Бывшая жена, которая ушла от него к другому, а теперь ушла и от другого... И он зовёт её в свой дом?
— Вполне, — сказал он, удивляясь собственному спокойствию. — Ключи у соседки, у Петровны. Скажешь, что я разрешил.
— Я не могу так просто...
— Можешь, — оборвал он. — Дом всё равно пустой стоит. Что ему зря пустовать?
Она молчала, и в этом молчании было столько всего — обида, благодарность, смущение, растерянность.
— Я не знаю, что сказать, — наконец выдавила она.
— Ничего не говори, — он встал, чувствуя, как немеет нога. — Просто приезжай, если надо. А мне пора, сумки собирать надо.
— Глеб, подожди!
Он замер с пальцем над кнопкой завершения вызова.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Мне правда некуда идти.
Что-то сжалось в груди, словно кулак схватил и стиснул.
— Там на чердаке, — сказал он внезапно охрипшим голосом, — твои книги. Я не выбросил.
Дом встретил её тишиной и запахом нежилого помещения. Вера осторожно прошла в знакомую прихожую, где когда-то стояла её обувь. Теперь там только его грубые ботинки и резиновые сапоги.
Она коснулась стены, прислушиваясь к ощущениям. Странно возвращаться в место, которое когда-то называла домом. Ещё страннее — возвращаться в отсутствие хозяина.
Кухня изменилась мало — всё тот же старый стол, холодильник с облупившейся краской. На подоконнике — засохший цветок в горшке. Герань, которую она когда-то посадила.
Вера провела пальцем по столу — чисто. Глеб всегда был аккуратным. Даже когда они ссорились до хрипоты, он никогда не опускался до бардака в доме.
В спальне она замерла на пороге. Двуспальная кровать теперь стояла у другой стены. Постельное — тёмно-синее, не то, что было при ней. На тумбочке — фото его родителей и будильник.
Вера села на край кровати и вдруг разрыдалась. Громко, отчаянно, закрыв лицо руками. Слёзы текли между пальцев, капали на джинсы.
Почему всё так? Почему она снова здесь? Почему согласилась?
За окном шевелились голые ветки яблони — той самой, что они вместе сажали семь лет назад, когда только купили этот дом. Маленький саженец, который Глеб бережно выкапывал в лесу. «Дикая яблоня крепче, — говорил он тогда. — Культурные сорта хлипкие слишком».
Как в воду глядел.
Чемодан уже стоял в прихожей, когда в дверь постучали. Глеб вздрогнул — он никого не ждал. Открыл и замер.
— Автобус через час, — он посторонился, пропуская её в дом. — Ты быстро собралась.
— Мне особо нечего было собирать, — она пожала плечами и прошла мимо него, задев рукавом. Знакомый запах её духов ударил в ноздри, и Глеб на мгновение прикрыл глаза.
Они стояли в прихожей, как двое чужих людей, не зная, что сказать друг другу.
— Чай будешь? — спросил он, наконец.
— Буду.
На кухне Вера сразу нашла заварку — она стояла на том же месте, что и три года назад. И чашки были те же. Глеб заметил, как дрогнули её руки, когда она доставала их из шкафчика.
— Как работа? — спросила она, присаживаясь за стол.
— Нормально, — он пожал плечами. — Платят хорошо.
— Всё так же на северном месторождении?
— Да.
Она кивнула, обхватив чашку ладонями, словно пытаясь согреться.
— Не думал вернуться в город насовсем?
Глеб усмехнулся.
— А кому я тут нужен? Что я тут делать буду?
Она промолчала, глядя в чашку.
— Там на веранде крыша течёт, — сказал он. — Я не успел починить. Если дожди пойдут — лучше вёдра подставь.
— Хорошо.
Молчание снова повисло между ними. Столько всего нужно было сказать, и нечего было сказать одновременно.
— Почему ты ушла тогда? — вдруг спросил Глеб, глядя в окно, а не на неё.
Вера сжала губы.
— Ты сам знаешь.
— Нет, не знаю, — он повернулся к ней. — Тебе не нравилось, что я на вахтах? Что денег мало? Что дом в деревне, а не квартира в городе?
— Ты пропадал по три месяца, Глеб! — её голос дрогнул. — Возвращался на месяц и снова исчезал. Я жила в этом доме как привидение. Одна. Всегда одна.
— Я работал, — процедил он сквозь зубы. — Чтобы нам было на что жить.
— А я что, не работала? — она неожиданно стукнула чашкой о стол, и чай выплеснулся на скатерть. — Прости... я не хотела...
Она вскочила, схватила тряпку — и та оказалась в том же ящике, где всегда лежала при ней. Это почему-то окончательно выбило её из колеи. Вера замерла, сжимая мокрую тряпку, и вдруг разрыдалась.
Глеб растерянно смотрел, как содрогаются её плечи. Он никогда не знал, что делать с женскими слезами. Всегда терялся, злился, уходил курить на крыльцо, лишь бы не видеть.
Сейчас уйти было некуда — за спиной только стена.
— Верк, ну ты что... — он неловко шагнул к ней, коснулся плеча.
Она повернулась к нему — лицо мокрое, глаза покрасневшие, нос распух. И что-то кольнуло у Глеба под сердцем. Красивая. Даже сейчас, заплаканная, с размазанной тушью. Самая красивая.
— Я всё испортила, да? — всхлипнула она. — Сначала с тобой. Потом с ним. Везде всё порчу.
Его руки сами потянулись к ней, обхватили за плечи, притянули.
— Ничего ты не испортила, — сказал он в её макушку, чувствуя, как она вздрагивает от рыданий. — Это жизнь такая. Ломает всех.
Они стояли так, посреди кухни — бывшие муж и жена, расставшиеся со скандалом три года назад. Он гладил её по спине, она плакала ему в плечо. За окном ветер качал голую яблоню.
— Мне пора, — сказал Глеб, глянув на часы. — Автобус.
Она отстранилась, быстро вытирая лицо.
— Конечно, извини. Иди.
Он посмотрел на неё — заплаканную, с опухшим носом, в мешковатом свитере, таком не похожем на те строгие платья, в которых она уходила на работу в банк, когда они ещё были вместе.
— Я вернусь через три месяца, — сказал он, сам не понимая, зачем это говорит. — Если захочешь... можешь остаться.
Она подняла на него покрасневшие глаза.
— Здесь? С тобой?
Он кивнул, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. Мысль, которая только что пришла ему в голову, казалась безумной, но правильной одновременно.
— Если захочешь, — повторил он, отводя взгляд. — Решай сама.
Автобус тронулся, увозя его прочь — в серое северное небо, в вечную мерзлоту, в мужское братство буровиков. На три месяца. Или навсегда — это будет зависеть от неё.
Вера стояла у окна, глядя на пустую дорогу. Рядом с ней на подоконнике лежал ключ от дома — старый, потемневший от времени металл. Её ключ, который она отдала ему перед уходом.
Тогда он не взял. Швырнул ей вслед, прямо в лужу.
Сегодня — положил на стол перед ней, уходя. Мол, решай сама.
За окном начинался дождь. Вера накинула куртку и вышла на крыльцо — то самое, что скрипело, а теперь стоит крепкое, новое. Посмотрела на небо, на голую яблоню, на кривую дорожку к калитке.
Дикая яблоня выстояла и без неё. Пустила корни глубоко. Теперь стоит — ветрам назло.
Вера улыбнулась и пошла в дом — проверить, где именно течёт крыша на веранде. Может, она и сама сможет починить за эти три месяца. Или хотя бы начать.