Последнюю неделю августа воздух над дачным посёлком «Сосновый бор» был густым, как свежий мёд. Максим, слесарь пятого разряда наконец-то выбрался в отпуск. Тридцать семь лет, руки, привыкшие к машинному маслу и металлической стружке, теперь с наслаждением ощущали шершавую кору сосен, прохладу речки и тяжесть топора у дровяного сарая.
Родительская дача – низкий бревенчатый дом с резными наличниками, построенный ещё дедом. Здесь всё дышало памятью: скрипучие половицы, пахнущие смолой; жестяная аптечка с выцветшим крестом; крыльцо, которое отец каждый год клялся перестроить, но руки всё не доходили.
Именно это крыльцо и стало роковым.
Переступая через расшатанную ступеньку, Максим не заметил торчащий гвоздь – тот самый, что он сам когда-то вбил, да не до конца. Острая боль пронзила голень.
– А, чёрт! – скрипнул он зубами, осматривая рану.
Кровь сочилась несильно, но царапина была грязной: ржавчина, щепки, пыль.
Ерунда!– проворчал он, вытирая кровь ладонью.
В доме, среди банок с вареньем и солений нашлась бутылка с самогоном – «для растираний». Жидкость жгла, как раскалённое железо, но Максим лишь стиснул зубы:
«Настоящий мужик не побежит в больницу из-за царапины. Да и ехать сорок километров по разбитой дороге... Само заживёт».
Пластырь из той самой аптечки с выцветшим крестом отклеился уже к вечеру. Он не стал его менять.
На третий день нога начала опухать.
Сначала Максим списал это на жару – август стоял знойный, воздух дрожал над раскалённой крышей. Но к вечеру кожа вокруг раны натянулась, как перезрелый плод, приобрела багровый оттенок. Боль стала глухой, ноющей – будто в самой кости сверлили тупым сверлом.
Ночью пришла лихорадка.
Он метался на старой кровати с панцирной сеткой, которая впивалась в спину. Температура поднялась до сорока, в висках стучало, а перед глазами плясали огненные круги – точно такие же, как в детстве, когда он болел скарлатиной.
– Максимка, ты как? – через дверь спросила мать.
– Да ладно, мам, просто перегрелся... – буркнул он, нащупывая на тумбочке аспирин.
Но таблетки не помогали...
Вечером сделал перевязку с «ихтиолкой».
Утро пятого дня началось с кошмара.
Проснувшись от боли, он почувствовал запах.
Сладковатый, тяжёлый, с нотками меди и тухлых яиц.
Запах гниющей плоти.
Сердце бешено заколотилось, когда он сорвал прилипший к ране бинт.
То, что открылось взгляду, не укладывалось в голове.
Рана жила своей жизнью.
Они копошились в жёлто-зелёном гное, жирные, блестящие, образуя странные узоры – будто невидимый паук плел паутину прямо на его плоти.
– Мать... Мать!..
Рвота ударила в горло прежде, чем он успел встать.
Отец, вбежавший в комнату, побледнел:
– Сынок, да это же...
Глаза старика расширились от ужаса.
Личинки...
В ноге его взрослого, крепкого сына.
Тут отец вызвал скорую помощь, как ни странно скорая приехала очень быстро.
Приёмный покой районной больницы. Потрескавшаяся краска на стенах. Запах хлорки.
– Clostridium perfringens, – молодой хирург щёлкнул рентгеновским снимком, – газовая гангрена. Видите эти пузырьки?
На чёрно-белом изображении бедро испещряли странные тени – будто кто-то впрыснул под кожу шампанского.
– Это газ. Он разъедает ваши ткани, как кислота.
– Но... антибиотики?..
– Можно было. Раньше... Сейчас уже надо решать вопрос операции.
Молчание...
– Ампутация. Сейчас. Иначе к утру будете в реанимации. Или в морге.
Очнулся он без правой ноги.
Фантомная боль лгала, посылая сигналы из несуществующих пальцев.
Левая нога – цела. «Вам повезло» – сказала медсестра, меняя капельницу.
Повезло??
За окном шелестели сосны. Те самые, под которыми он играл в детстве.
Сорок километров. Всего сорок километров отделяли его от спасения.
Теперь эти километры он будет отмерять ступенями протеза.
Родители молча помогали ему сесть в машину «скорой». Мать плакала, отец сжал кулаки.
Отпуск закончился.
Каждый шаг теперь – напоминание: Смерть начинается с малого. С царапины. С лени. С мысли «и так сойдёт».
Кому не сложно поддержите донатом: ПОДДЕРЖАТЬ