Легенда. Ходят слухи, будто в июне 1974 года в деревне Подборки, что в тридцати километрах от Калуги, произошло нечто такое, что до сих пор вспоминают шёпотом. Произошло ли оно на самом деле или уже никто не отличит правду от вымысла — неизвестно. Но люди старой закалки помнят, хотя и пересказывают каждый по-своему. В центре этих событий — девушка по имени Люба. Но никто не знал, откуда она взялась. Просто однажды утром она стояла у автобусной остановки на въезде в деревню, в белом платье, с чемоданчиком и прядью синеватых волос, выбивавшейся из обычной русой копны.
Местные сперва подумали, что студентка сбежала из города, да так и забыла дорогу назад. Но она говорила правильно, по-русски, только слова иногда подбирала как будто изнутри. Про себя говорила мало, да и то странно. Имени в документах у неё не было. Сказала только — Люба, просто Люба. Сказала, что приехала погостить, а может, и пожить немного, если понравится. Улыбалась всегда спокойно, будто всё уже знает.
Жила она в пустующем доме, где раньше жил столяр Фёдоров. Дом как будто ожил. Сама топила печь, сажала на огороде что-то небывалое — капусту, у которой листья были как резиновые, светились при луне. Куры к ней сами шли, кошки лежали на подоконнике, словно сторожили. А дети — так те к ней табуном. Не боялись, не стеснялись, хотя чужих в деревне чувствуют сразу.
С ней рядом техника вела себя странно. У кого магнитофон — тот пел наоборот. У кого часы — те начинали идти то вдвое быстрее, то замирали. Но никто не злился. Наоборот — все становились какие-то… внимательные. Кто-то вдруг перестал пить, кто-то начал стихи писать, у кого-то дед, не встававший два года, вдруг поднялся — “пойду к Любке на чай”, сказал, и пошёл.
Говорили, что у неё во дворе иногда земля гудела — не слышно, а чувствуешь. Как будто невидимый поезд проходит. Или будто время там каплями падает. Бабка Авдотья, которая обычно всех только ругала, вдруг стала варенье раздавать, а однажды сказала, что видела, как над сараем у Любы воздух сложился в шар. Вроде и не видно, а если смотреть вбок — всё будто дрожит, как над печкой.
На ярмарке Люба продала носки, которые не мокли даже в луже. Говорили — не вяжутся они из шерсти, а будто сами собой складываются. Проверить никто не мог — как только смотришь, руки что-то забывают, глаза щиплет, и вроде уже и не хочется разбираться.
Писали вроде в районную газету заметку о ней — "Необычная гостья из ниоткуда". Только номер этот почему-то нигде не остался. А редактор, дядя Гена, уверял, что не писал. Хотя сосед его точно помнил, как тот хвастался: “Да я про такую девушку статейку врубил, ух!”.
На третий день после Троицы в деревню приехали черные «Волги». Четыре штуки. Вышли из них люди — в шляпах, в плащах, без знаков. Говорили вежливо, записывали. Про Любу — где жила, с кем общалась, что делала. Спрашивали про свет ночью — был ли. Про звуки. Про антенны. Говорили, что в районе спутник наблюдали — сбился с курса, что магнитные отклонения.
Но никакой Любы уже не было. Исчезла. Просто — нету. Дом остался, как и был, только в печи горел огонь ещё сутки. А на подоконнике стояла чашка с чаем. И чай был горячий. Сахара в нём не было, но сладкий. Бабка Авдотья утверждала, что видела, как Люба поднялась в небо на прозрачном колесе. Но тут уж кто ей поверит — она и про Великую воду с неба рассказывала.
Некоторые уверяли, что Люба на самом деле из «объекта А-3» — секретной базы, где изучают гравитацию. Что сбежала, и за ней пришли. А кто-то говорил, что это вовсе не человек был, а что-то другое. Но доброе. Потому что, как ни крути, а после её ухода что-то осталось.
Молоко стало дольше храниться. Коровы — не телились, а будто сами себя лечили. Сны у людей стали осмысленнее. В снах видели города из стекла, небо с двумя солнцами, слышали музыку без звука. Один мальчишка, Колька, начал рисовать схемы, которых никто не понимал. Потом уехал в Москву, поступил в МИФИ. Сейчас профессор, кстати, но про Подборки не говорит.
И вообще, как будто бы месяц с Любой был вынут из времени. Ни фотографий, ни записей, ни следов. Только воспоминания, которые все путаются. Вроде и было, а вроде и нет. Пень, на котором она любила сидеть, теперь не гниёт — как будто застыл. А цветы, что она сажала, так и не завяли, только распускаются каждую весну, не как положено, а по-своему. Один в мае, другой в октябре.
Некоторые говорили, что она — посланница, чтоб посмотреть, как люди живут. И что, мол, понравилось ей. А другие уверяли, что всё это придумал кто-то, а в Подборках никогда никого такого не было. Только почему тогда даже ветер в тех местах иной?
Почтальонша Лидия Михайловна однажды призналась, что в день отъезда Любиного в ящике лежало письмо без адреса. Просто: «Спасибо. Я ещё вернусь. Л». Бумага как будто из мела, но не крошилась. Сохранила его, потом потеряла. Или украли. Или растворилось само.
С тех пор в деревне иногда случаются странности. Временами тени движутся не туда. Солнце встает чуть раньше. Люди помоложе не верят. Смеются. А старики собираются у колодца, пьют чай и кивают друг другу. Мол, было. Просто не всё можно объяснить.
Потому и молчат.
Говорили разное. Что Люба была не просто гостьей, а вроде как проверяющей — не то из будущего, не то вообще из другой стороны жизни. Кто-то утверждал, что когда она проходила мимо пруда, вода в нём светилась, а щуки всплывали брюхом вверх, но не дохли, а будто замирали. Стояли так, пока она не уходила. Опровергали это те, кто рыбачил тогда у самой плотины: «Ничего такого не было. Щука как щука». Но добавляли чуть тише: «Хотя, конечно, в тот день сеть почему-то пустая вернулась, и удочки гнулись без клева».
Слухи про телепатию пошли после того, как сразу трое — тракторист, продавщица и медсестра — сказали, что Люба что-то им «передала» без слов. Все трое не дружили, редко даже разговаривали, а тут пришли и молча сели на скамейку у клуба, как будто договорились. Потом признались — мол, почувствовали, что надо быть там. Говорили, что внутри возник образ — белый круг и слово “тишина”. Когда рассказали остальным, кто-то кивнул, кто-то усмехнулся: «Вам бы к психиатру». Но ведь были же там. И сидели.
Ходили слухи, что если подержаться за косяк двери в доме, где она жила, можно вспомнить что-то забытое. Иногда — детство. Иногда — сон, который казался важным. Некоторые пробовали. Один участковый, с виду практичный, рассказывал, будто на секунду увидел свою мать живой — хотя она умерла ещё в 1961. Но потом смутился, сказал, что, наверное, перегрелся.
Антенна на клубе в те недели принимала сигналы странные. Радиолюбитель из соседнего села утверждал, что поймал передачу без языка, просто ритмы и образы. Мелькали схемы, как в технической документации, только не к технике нашей. Он записал это на плёнку, но та после вскоре рассыпалась. Говорил потом: «Может, и совпадение, но до неё ничего такого не ловилось. А после — тишина».
Про детей говорили особенно. Будто Люба могла понять любого ребёнка — даже немого. Один, Ваня с шестого дома, вообще не говорил до шести лет. После того как Люба подержала его за руку, он ночью начал рассказывать что-то про деревья, которые думают, и про луну, которая иногда “приходит не для света, а для памяти”. Мать испугалась, побежала к фельдшеру, а тот только головой качал: «Ну... может, стресс. А может, и возраст». Но с тех пор Ваня не замолкал — учёным стал, если верить словам, где-то в Чехословакии потом работал.
А ещё была история про гравитацию. Старый дом на окраине, где у Полины Захаровны потолок протекал — в день, когда Люба заходила туда, у потолка появился круглый след. Сухой. Как будто тёплый. И всё, что было под ним — чашки, ложки, кошка — будто стало легче. Полина рассказывала, что чашка упала и не разбилась. А кошка прыгала, как лягушка. Потом всё вернулось на место, но пятно не исчезло — его потом даже пытались отскоблить, но штукатурка отваливалась, а след — нет. Местный инженер сказал, что это, возможно, грибок. Хотя никто такого «грибка» больше нигде не видел.
Некоторые пытались объяснить всё это просто: совпадения, коллективная истерия, скука деревенская. Мол, вот и придумали себе фею на лето. Другие, наоборот, говорили: в мире много непонятного, и если кто-то приходит на время, чтобы напомнить, каково это — быть живым, не всё же нам понимать. Главное, что после неё стало как-то светлее.
Но опровержения появлялись и позже. Один чиновник из Калуги выступал, мол, никакой Любы в документах не значится, и вообще, в деревне в тот год ничего необычного не происходило. В районном архиве тоже — чисто. Даже метеосводки за тот месяц пропущены. Но вот беда — фото тех времён иногда всплывают. Старые плёнки, свадьбы, сбор картошки, детский утренник. И на заднем фоне — будто бы она. Всегда в белом. Не в фокусе, но узнаваемая. Улыбается.
Пытались искать её — никто не нашёл. Ни родственников, ни записей. Кто-то однажды якобы узнал её в московском метро, но когда подошёл, она исчезла, как сквозь дым. Другой — видел похожую в Крыму. Но тоже — ничего точно. Только ощущение, будто осталась где-то рядом.
Так и живёт история в головах. Одни смеются, другие верят. А между деревьями в Подборках иногда будто воздух пульсирует, как сердце. Только очень тихо.
Что думаете?